Парус надежды

Это письмо пришло ко мне по адресу: Архангельск-55, в/ч 77510-Р. Так зашифровала военная цензура совершенно секретный атомный полигон на Новой Земле. Там более трех лет проходила моя офицерская служба. В какой-то осенний день 1969 года мне вручили бандероль. В ней оказалась первая книжка Геннадия Черкашина «Вкус медной проволоки» (Детгиз. Ленинград, 1969). В тот же вечер я ее прочитал.

СЕВЕРНОЕ СИЯНИЕ

И словно вновь оказался в Севастополе, который только-только оживал после изгнания фашистов. Люди обустраивали подвалы, поднимали жилища среди руин, с которых свисали бетонные перекрытия. Первые строители поселялись в больших армейских палатках.

"…Вошли во двор. За кустами стояло что-то вроде сарая. Какая-то халабуда, сложенная без глины. Дверь была открыта, но вход завешен немецким мешком". Это запомнилось восьмилетнему Гене Черкашину, как и надпись на стене: "Мин нет. Проверил сержант Еремеев. 15.04.44".

С Геной Черкашиным мы учились в первые послевоенные годы в 5-й школе. После уроков часто гоняли консервную банку или подобие шара, вырезанного из автомобильной шины. Команды "городских", "пироговских", "карантинных", "стрелецких" расчистили под футбольное поле площадку на горке перед Владимирским собором. Именно там в феврале 1945 года появились представители американской делегации на Ялтинской конференции. И среди них трое шикарных мужчин в морской форме. Один, широко улыбаясь, достал из кармана большую плитку в темно-коричневой обертке. Мальчишки уже потянулись за подарком. Но вдруг увидели, как гость приготовил кинокамеру. Не сговариваясь, они в одно мгновение отпрянули. А Борька Утешев выхватил плитку и бросил на поле. Пацаны "расфутболили" ее и затоптали в пыль (рассказ "Шоколад"). Котька Грек, Вовка Жереб, Шурка Цубан — опаленные войной мальчишки, рано повзрослевшие, но не утратившие озорства, бесшабашности, стремления к самоутверждению, так вызывающе отвергли невиданное лакомство. А ведь тогда буханка хлеба отпускалась на семью суточной нормой. Черный "кирпич" на базаре стоил сто рублей. Его продавали нарезанным на десять частей.

Многие севастопольцы узнали себя, друзей и знакомых в героях книжки "Вкус медной проволоки". И я послал свой отзыв, который газета "Слава Севастополя" опубликовала 28 октября 1969 года под заголовком "То далекое детство".

За окном полыхало северное полярное сияние, а я читал письмо Геннадия Черкашина: "Вот уже второй день я получаю из Севастополя вырезку с рецензией. Почему-то я сразу подумал, что если в Севастополе будет рецензия, то ее напишет Боря Гельман. Встречал, встречал я этого мальчика на улице Ленина, было такое. Мог бы сам кое-что написать… Сачкует народ на Севере — ночь в полгода. А ведь связи даже в "Юности" гнездятся…".

Тоненькая первая книжка. А волнует автора — зрелого мужчину, подающего надежды кандидата физико-математических наук. У Геннадия еще раздвоенность устремлений и чувств. "Работаю в литературе урывками. Много времени отнимает профессия. Из того, что будет напечатано в ближайшее время, — это "Севастопольские мальчишки" в "Костре" N 12, "Никос" в "Авроре" N 2, "Гриневский амнистии не подлежит" в альманахе "Молодой Ленинград". Последнее — это рассказ о Грине в Севастополе, сделан на документальной основе. Так что мои литературные интересы все еще в основном в Севастополе".

На рубеже 1969-1970 годов Геннадий на распутье. И все же он выбрал зыбкий, в ухабах литературный путь. Об этом мы разговорились через несколько лет с нашим общим добрым приятелем, когда в телефонном справочнике Ленинградского отделения Союза писателей СССР появилась фамилия Геннадия Черкашина. Антон (назовем его так) почти по годам рассчитал свой карьерный путь и двигался неуклонно, повышая свой статус и материальное благополучие. Он поинтересовался, сколько зарабатывает писатель, как получает квартиру, часто ли ездит за границу. Соприкасаясь в какой-то мере с литературной средой, я мог бы поделиться некоторыми познаниями. Объяснял, что писательские гонорары далеко не всегда зависят от таланта, как и издания книг, что материальное положение основной массы советских писателей неустойчиво, что есть номенклатурная группа чиновников от литературы и обласканных партийной властью лауреатов. И чтобы пробиться в этот круг, надо уметь приноровиться к обстоятельствам, да не таков Геннадий Черкашин. Антон внимательно слушал, ненадолго задумался и сочувственно произнес: "И тогда зачем это ему?". Я понял, что не смогу найти убедительных аргументов.

ПРИЛИВЫ И ОТЛИВЫ

Геннадий сам никогда не изображал из себя служителя литературы, несущего читателю свет истины, утомленного творческими муками. Мне кажется, все, что посылала ему судьба, он воспринимал как естественное проявление жизни. Он понимал, что приливы и отливы, солнечные вспышки и грозовые разряды неизбежны, чувствовал природные явления и общественные перемены, как родную стихию.

Вот строчки одного письма в первые годы горбачевской перестройки: "Достопочтенный капитан! Ярко вылепленное учеником Праксителя будущее моей физиономии, которую оный (С. Чиж) уже неоднократно выставлял как доказательство своей незаурядности, не могло не встревожить мою душу, и посему в 00 часов 5 минут в ночь с 23-го на 24 января я ударил по клавишам своей красной машинки. Ну был я в Румынии, был! Пил пиво в открытом ресторанчике "Колонна" в г. Констанце. Бродил путем "потемкинцев". И вспоминал вас, бродяги! Свободные каменщики! Из общества трезвости им. Святого Луки — покровителя живописцев. Но какие я видел там монастыри! В северной Молдове! В горах, что зовутся Карпатами! Расписанные стены снаружи, архитектура необычная и непривычная. И библии они до XVIII века писали на древнерусском, такова была их письменность! И били в нашу честь колокола в вечерний час… И звон их был долгим, как сумерки. И что-то в душе рвалось. И был страх — этот колокольный звон разнесет меня на молекулы, что выпадут потом тихим дождем… И там хорошие люди живут. И трудятся, как все, кто трудится. И страдают, и радуются, и цуйку пьют".

Это лирическое вступление: красочное, зримое, притягательное. Вижу, как Гена в темно-бордовом свитере с шарфиком высоко в Карпатах, приподняв голову, слушает неторопливую речь монаха, и тот готов поведать незнакомцу то, что волнует его многие десятилетия. Что-то в Черкашине вызывало доверие.

Вернувшись, он попадает в водоворот событий. Вот и пишет, что свершается в столице на писательском съезде. "Жили в "России". Первый день в Большом Кремлевском заседали, в остальные — в Колонном зале. Обилие буфетов, непривычная дешевизна и выбор на сей раз не вызвали умиления у делегатов. На второй день выступал Евгений Евтушенко. Он говорил о сталинизме и лысенковщине, о том, что через 40 лет после Победы многие города сидят на карточной системе. И о том, что при этом существуют спецраспределители для руководящего состава. Он в буквальном смысле клеймил такое положение вещей… в присутствии членов Политбюро".

Не случайно Геннадий выделил отрицательное отношение к сталинизму, хотя лично его черная тень того времени не коснулась напрямую. Разговор на эту тему возник в поздний сентябрьский вечер 1986 года в мастерской замечательного ленинградского художника Рудольфа Яхнина. В Питере он слыл профессиональным знатоком парусных кораблей, его влекла морская романтика. Кстати, в Севастополе дважды проходили выставки Р. Яхнина. Оглядев стены, я увидел гравюры Рудольфа, знакомые по рисункам в книге "Бриг "Меркурий" и в других произведениях Г. Черкашина. Иногда художник вместе с писателем приезжал в Севастополь, они стали близкими друзьями. Так распорядилась судьба, поведал мне Рудольф Яхнин, что Черкашин почти два десятилетия общался с легендарной женщиной — Дорой Абрамовной Лазуркиной. Так звали бабушку Валентины Лазуркиной — верной и самоотверженной жены Геннадия. Работая над книгой "Клянусь Землей и Солнцем", посвященной красному лейтенанту П.П. Шмидту, Геннадий имел возможность консультироваться с активной участницей первой русской революции. С 1937 года в течение 17 лет Дора Лазуркина (в то время директор Ленинградского пед-института им. А.И. Герцена) прошла испытания советскими тюрьмами, лагерями, ссылками. Но легендарным стало ее имя в 1961 году, когда на XXII съезде КПСС она отважилась первой потребовать вынести тело И.В. Сталина из Мавзолея. Делегаты сначала оцепенели… 77-летняя старушка — бывший враг народа — медленно сошла со ступенек трибуны. Всесильный ленинградский партийный начальник Г. Романов позднее запретил своим обкомовским подчиненным присутствовать на похоронах делегата трех партсъездов.

ОРИЕНТИРЫ

"…Евтушенко даже не постеснялся пристыдить всех нас, имеющих в карманах талончик на посещение "Березки". В "Березку", правда, тем не менее сходили — Вале купил кофту, себе рубашку. Но на банкет в Кремль многие из нас не пошли. Проняло все-таки.

Бой серости, чванству, подхалимству и всему прочему — вот была главная тема. Спасти настоящие таланты от воинствующей серости, посредственности, которая пробилась на руководящие посты в творческих союзах, в министерствах, в науке, в партии, — к такому курсу призывали ораторы. И так, я понимаю, други, что Стас с Брусенцом (Станислав Чиж и Геннадий Брусенцов. — Авт.) уже первый бой этому дали! Многие покидали Москву в каком-то новом, куда более боевом и наступательном настроении. Но отнюдь не в радостном. Ведь кто-кто, а эти флюгеры, сориентировавшись, тотчас толкать речи в духе времени начнут".

Другие статьи этого номера