Добродушный фельдшер Евсей Маркович

Вынесенными в заголовок словами Александр Куприн увековечил в культовых для балаклавцев «Листригонах» Евсея Аспиза.

Откроем на нужной странице томик классика, чтобы известную цитату подать целиком. "Все артели ( рыбацкие. — Авт.) уходят на своих баркасах в море, — пишет Александр Иванович. — Остальные жители поголовно на берегу: старики, женщины, дети, оба толстых трактирщика и седой кофейщик Иван Адамович, и аптекарь, занятой человек, прибежавший впопыхах на минутку, и добродушный фельдшер Евсей Маркович, и оба местных доктора". Местные доктора — это, вполне возможно, И.Л. Педьков и А.С. Кушуль. Балаклава по праву гордилась ими. Один из них известен как участник международного профессионального конгресса в Париже.

Евсей же Аспиз — всего лишь балаклавский фельдшер с 1900-го по 1922 год. В течение этого длительного периода Евсей Маркович, по словам живущей в Москве его дочери Мирры Евсеевны, "выполнял по существу работу врача". Это позволяли ему годами накопленный огромный опыт и бесспорный талант лечения людей. Дипломированным врачом он стал в 1925 году уже в Москве после ускоренной учебы в медицинском институте. Но для балаклавцев переехавший на жительство в столицу Е.М. Аспиз все довоенные годы оставался их бескорыстным, способным сострадать чужой боли фельдшером. К нему ехали балаклавцы, их дети и внуки. Они были убеждены, что им способен помочь только Евсей Маркович. Уже за это Александр Куприн мог назвать в "Листригонах" "добродушного фельдшера" по имени-отчеству. Но писатель выделил его таким образом по другому поводу.

В начале двадцатого века самыми почитаемыми в Крыму местами отдыха было принято считать Ялту, Гурзуф, Алупку… А рядом с ними стремительно росла известность Балаклавы. "Сама жизнь имеет здесь деревенский характер, — говорится в путеводителе по Крыму вековой давности, — нет покаместь того шума и суеты, роскоши нарядов, показного блеска и соединенной с ним неестественности взаимных отношений, что замечается в других более модных курортах". Посетив Балаклаву не единожды, Александр Куприн пришел к выводу, что "обстановка этого городка удивительно располагает к работе ровной, спокойной, вдумчивой". Одному ли Александру Куприну Балаклава дарила вдохновение в творчестве? "Если бы это зависело от меня, — писал Д.Н. Мамин-Сибиряк, — я устроил бы именно здесь (в Балаклаве. — Авт.) санаторию для писателей, артистов и художников…"

Балаклава — "оригинальнейший уголок пестрой русской империи" (А. Куприн) — вошла в жизнь и творчество М.П. Арцыбашева, И.С. Рукавишникова, А.С. Рославлева, В.В. Муйжеля, В.В. Вересаева, И.А. Бунина, В.Н. Ладыженского, С.Г. Скитальца, С.Я. Елпатьевского… А были еще журналисты, артисты. Среди множества крымских приморских городов и поселков Балаклава прочно заняла одно из первых мест по количеству приезжей творческой интеллигенции. За доступность отдыха в Балаклаве один из пишущей братии метко назвал ее "ситцевым курортом".

Почему все-таки Александр Куприн выделил "добродушного фельдшера" на фоне достойных, но безымянных докторов, назвав его по имени-отчеству? Евсей Аспиз был для писателей больше, чем человек, способный прийти на помощь во время болезни. С.Я. Елпатьевский рекомендовал В.Г. Короленко приехать на отдых в Балаклаву. При этом ссылался на Е.М. Аспиза: "Это превосходный человек, друг и любимец всей балаклавской бедноты, превосходно знающий всю Балаклаву, и лучше всех сумеет устроить Вас".

Известный русский писатель С.Г. Скиталец со своими неизменными гуслями немало поездил по Руси. А в Балаклаве задержался почти на год, чему и сам удивлялся. "Нигде в Крыму не удавалось… жить уютно и спокойно, кроме Балаклавы, — признался Сергей Гаврилович. — Я объясняю эту удачу встречей с Е.М. Аспизом и лицами, причастными к здешней библиотеке".

Евсей Маркович часами с упоением играл в шахматы с пользовавшимся широкой известностью среди местных обывателей и приезжих эпатажным писателем М.П. Арцыбашевым. Е.М. Аспиз сблизился с писателями настолько, что косвенно на него ложилась доля ответственности за случившиеся проделки этой беспокойной публики. Доктор, который держал у бухты нечто вроде санатория, однажды встретил Евсея Аспиза словами: "Ваш Рукавишников…" Что же "отмочил" И.С. Рукавишников? Оказывается, писатель напоил принадлежавшего доктору осла коньяком. Пьяное животное не только отказывалось исполнять привычные обязанности по хозяйству, но и разнесло копытами в щепки кое-что из вещей.

— Евсей Маркович, я оплачу понесенные убытки, — озорно хохотал И.С. Рукавишников, — но при случае постараюсь еще раз угостить осла.

"Я Вас люблю по-прежнему, несмотря на Ваше кокетство с другими, легкомыслие, непостоянство и ветреность", — писал "добродушному фельдшеру" Александр Куприн. Эти строки — свидетельство того, что автора "Поединка" и фельдшера связывали особенно крепкие узы дружбы. Она длилась многие годы.

Первый раз Александр Куприн приехал в Балаклаву в самом конце 1904 года. Евсей Маркович наблюдает его со стороны. Для себя фельдшер отмечает, что гость замкнут и угрюм во время непродолжительных прогулок по безлюдной в ту пору года набережной. Изредка заходил в библиотеку. С ее заведующей из ссыльных Е.Д. Левинсон вступал в разговор исключительно в отсутствие других посетителей. Поздними вечерами неожиданно захаживал к аптекарю М.О. Золотницкому (еще один безымянный персонаж "Листригонов". — Авт.) "Интересный и оригинальный собеседник" — так отзывались об Александре Куприне его первые балаклавские знакомые. Еще до Евсея Аспиза доходили слухи о том, что новый гость городка все дни много и напряженно работал. В частности, тогда в Балаклаве Александр Иванович завершал работу над "Поединком". Через полгода это произведение выйдет в издательстве "Знание". Оно сделает автора знаменитым.

Во время приезда в Балаклаву в 1905 году писатель произвел на Евсея Марковича совсем иное впечатление. Александр Куприн органично влился в ватаги самых отчаянных балаклавских рыбаков — будущих героев его "Листригонов". С Паратино, Констанди и другими новыми друзьями писатель выходил в море. Успехи промысла шумно отмечали в кофейнях, где молодое хмельное вино лилось рекой. Александра Ивановича забавляло, что здесь его принимали за… писаря. Видимо, не шибко грамотные сорвиголовы-рыбаки не улавливали разницы между конторщиком и писателем. В то же время автор "Поединка" сторонился экзальтированных личностей. Они, случалось, преследовали Александра Куприна с целью склонить его к шаблонным разговорам о литературе.

Нет, Александр Иванович не забывал о своем призвании. К тому времени Евсей Маркович уже был лично знаком с писателем, его женой Марией Карловной. Именно Мария Карловна пригласила фельдшера послушать новый рассказ мужа. "Когда я пришел, Куприн был еще в рабочем кабинете, — позже напишет в своих воспоминаниях Евсей Аспиз. — Мы тихо в столовой пили чай, и только через час или полтора вышел Куприн и прочел нам только что законченную работу…" Это был рассказ "Штабс-капитан Рыбников".

Рассказ "Гусеница" выйдет из-под пера писателя значительно позже, но все в нем построено на впечатлениях от событий, связанных с Балаклавой. В этом произведении угадывается присутствие Евсея Аспиза. Ведь с его, фельдшера, участием Александр Иванович затеял сложную операцию по спасению почти десятка матросов мятежного "Очакова". В кульминационный момент Александр Куприн байками отвлекал внимание служивых полицейского участка. А в это время Евсей Маркович выдавал себя за любителя дальних пеших прогулок. На почтительном расстоянии за ним и следовали спасшиеся матросы. По договоренности их под видом сезонных рабочих приняли на перекопку виноградников в Чоргуне (Черноречье) в имениях композитора и публициста П.И. Бларамберга и его родственника А.К. Врангеля (однофамильца барона П.Н. Врангеля).

Александр Куприн принял участие в спасении от расправы матросов и выступил в столичной "Нашей жизни" с очерком "События в Севастополе". О его содержании можно судить по реакции командующего Черноморским флотом вице-адмирала Г.П. Чухнина. Он распорядился выслать писателя за пределы Севастопольского градоначальства. На сборы было отпущено всего 24 часа.

В 1906 году Александр Иванович полулегально завернет в любимую Балаклаву, но тут же на пороге квартиры "добродушного фельдшера" встанет полицейский пристав… Писатель будет лишен возможности даже бросить взгляд на участок, где он намеревался построить дом, заложить сад. Ему говорили, что почти голая скала — не место для деревьев. "Поэтому я и хочу здесь развести сад и виноградник, — отвечал Александр Куприн. — Если каждый поставит себе целью жизни хоть один клочок пустыни превратить в сад, то весь мир через несколько сот лет превратится в рай". Не дали Александру Ивановичу создать оазис в районе балки Кефало-Вриси. Не смог помочь ему и Евсей Маркович. По просьбе товарища фельдшер пытался направлять усилия наемных рабочих на участке. Но затея заглохла.

Через несколько лет запрет на посещение А.И. Куприным Балаклавы будет снят. Но писатель ни разу не воспользуется этим правом. "У меня есть примета, — с грустью заметит он в письме Евсею Аспизу. — Никогда не возвращаться на то место, где я был однажды счастлив".

Дочь "добродушного фельдшера" Мирра Евсеевна до наших дней сохранила очень короткое письмецо Александра Куприна: "Дорогой Евсей Маркович! Конечно, я, как всегда, рад Вашему приезду. Чем скорее Вы приедете, тем лучше. У меня для Вас есть комната и кровать. Ваш А. Куприн. Гатчина, Елизаветинская, 19-а. 30 декабря 1912 года". "Я, как всегда, рад" — слова, которые указывают на то, что фельдшер и знаменитый писатель частенько виделись вне Балаклавы. В декабре 1906 года по такому же приглашению Евсей Маркович приехал в Петербург. Но друга нашел в Гатчине, в литературном кабачке "Давыдка", в обществе богемных людей. Друг и поклонник таланта писателя редактор журнала "Современный мир" Ф.Д. Батюшков взмолился: "Евсей Маркович, надо выручать Куприна. Помогите! Он вас любит. Вы на него хорошо действуете".

Так Е.М. Аспиз и А.И. Куприн оказались в Даниловском Новгородской губернии — имении Федора Дмитриевича. Здесь в заснеженной и звонкой от мороза глуши Александр Иванович пришел в себя. Вечерами друзья в голос читали друг другу Диккенса. "Однажды Александр Иванович робко и застенчиво попросил меня почитать ему вслух… Куприна, — вспоминал позже Евсей Маркович. — Когда я кончил, он сказал: "Вот вы так неважно читаете в смысле произношения, а прочли, между прочим, замечательно. Именно так, как я думал, когда писал".

Друзья совершали прогулки, посещали в деревне праздники у новогодней елки. Там же, в Даниловском, Александр Куприн написал рассказ "Слон" и прочитал его другу. С легким сердцем уезжал "добродушный фельдшер" из русской глубинки.

Они еще встречались в Ялте, Одессе, других городах. Переписывались. Но письма пришлось уничтожить в 30-е годы. Хранить письма писателя, в то время эмигранта, было небезопасно. На закате жизни, а умер Е.М. Аспиз в 1968 году, он напишет теплые воспоминания об Александре Куприне. Их опубликуют в 1959 году в Крыму и далекой Вологде.

Одинокую старость Е.М. Аспиза согревала его дочь Мирра Евсеевна. Она, кандидат биологических наук, была старшим научным редактором Большой Советской Энциклопедии. Затем снова пошла в науку, стала доктором наук. В "Детской литературе" у нее вышло четыре научные познавательные книги для школьников. "Моя "биология" — в словаре иностранных слов, — не без гордости писала автору этих заметок Мирра Евсееевна, — и в четырехтомном словаре русского языка. Словарь иностранных слов выдержал шесть изданий".

Мирра Евсеевна приезжала в Балаклаву на состоявшуюся лет двадцать назад церемонию открытия памятного знака с изображением писателя и выбитыми на камне датами его пребывания в городке листригонов. В тот приезд она привезла принадлежавшие Александру Ивановичу вещицы для предполагавшегося в Балаклаве музея. Года два назад М.Е. Аспиз выпустила в Москве ранее целиком опубликованный в "Славе Севастополя" "Балаклавский альбом". Чуть более века назад его оформили по инициативе библиотекаря Е.Д. Левинсон и Е.М. Аспиза. Альбом вместил в себя записи — иногда серьезные, иногда озорные, но всегда искренние — 23 представителей творческой интеллигенции. А открывало альбом четверостишие Александра Куприна:

Что за странная пора!

Что за век теперь такой!

То вопили мы: "Ура!",

А теперь кричим: "Долой!".

Сентябрь 1905 года. Это был отклик на расправу над мятежным "Очаковом". Ловлю себя на мысли, что экспромт классика актуален и сейчас.

Александр КАЛЬКО.

P. S. Когда этот очерк готовился к печати, из Москвы пришло печальное сообщение о кончине на 87-м году жизни М.Е. Аспиз — дочери "добродушного фельдшера Евсея Марковича". Мы будем помнить Мирру Евсеевну как патриотку Балаклавы, автора материалов, публиковавшихся в нашей газете.

Другие статьи этого номера