Только раз бывает в жизни встреча…

«Шестидесятники»!.. Сейчас при упоминании о них одни крутят пальцами у виска, другие морщат лоб, пытаясь вспомнить ту эпоху, третьи недоуменно пожимают плечами. Они — неисправимые мечтатели и романтики, «физики» и «лирики», не уставшие доказывать, что в жизни есть такие императивы, как Истина, Вера, Любовь! Они не приемлют сегодняшнюю жизнь, высказываются открыто и произносят нелицеприятные реплики в адрес нынешних «слуг народа». Они ничего не боятся лишь потому, что пережили столько режимов и правителей, что хватило бы на несколько жизней. Дети войны всегда были внутренними диссидентами и нонконформистами, сохранив при этом самые светлые и чистые чувства. Николай СЕВЕРНЫЙ — яркий представитель этого поколения — в рубрике «Профили».Николай Северный. Учился в "Голландии", затем в ВВМИУ в Пушкино, потом в Ленинградском кораблестроительном институте. Севастопольский океанариум ВМФ СССР, аспирантура, кафедра, преподавание… И все эти годы писал повести и рассказы. "В стол", но о любви! Совсем недавно издал сборник на свои средства. Назвал его "Только раз бывает в жизни встреча…". Он "… о верности и долге, о дружбе и бескорыстии, о поисках счастья… И, конечно, о любви, о высочайшем взлете человеческих чувств".

— Сейчас мало кто вспомнит, за что же боролись «шестидесятники». У вас была своя философия?

— Мы были одержимы идеей гуманизма. Превращение человека в свободную творческую личность. Ведь до "оттепели" все инородное уничтожалось: и в творчестве, и в жизни. Мы пытались достучаться до закрытых сердец и душ. Но общего лозунга не было: каждый автор шел своим путем, но к одной и той же цели. Высоцкий резко отличался своим творчеством от Окуджавы, Визбор — от Евтушенко… И все-таки каждый из них говорил об одном: человеколюбии, сострадании, дружбе, любви.

— Вас называют поколением «пассивных диссидентов». Вы не выходили с транспарантами на площади, не сжигали себя, вы собирались на кухнях и открытым текстом крыли всех и вся. Чего больше: непротивления злу по Толстому или боязни репрессий со стороны режима?

— Мы не протестовали лишь потому, что верили той власти, что была нам дана. Понятно, что многое нас не устраивало, но и не было желания свергать существующий строй. Мы верили, что он может измениться путем эволюции, в том числе и под воздействием идей, витавших в обществе в то время.

— Именно в то время появилось умение наших людей писать и читать между строк?

— Не только между строк! Ведь именно в то время появились в печати Солженицын, Каверин, Гранин, возникли Театр на Таганке и "Современник", опубликовали Булгакова… Но ведь были и примеры открытого противостояния. Например, восстание на боевом корабле под руководством Саблина!

— Вы тоже по-своему выражали свой протест. Выросли в семье убежденных коммунистов, учились в военных училищах, преподавали, занимались наукой, а в партию так и не вступили! В те времена это могло бы быть расценено как антисоветизм.

— Меня многократно убеждали вступить в ряды, но я ссылался то на молодость и неопытность, то на свою идеологическую незрелость… Действительно, не хотелось стать винтиком в этом механизме. Труднее всего было объясняться с отцом: он вступил в партию по убеждению, во время войны, на передовой. Мне трудно было объяснить ему истинные мотивы своего нежелания.

— В то время самой модной темой был спор между «физиками» и «лириками». Похоже, что вам удалось этот спор решить внутри себя. Научный работник и писатель…

— Всю жизнь они боролись во мне, и постоянно кто-то одерживал верх. Но при этом всегда жертвуешь чем-то одним. Я одинаково любил и море, и науку, и литературу. Я не отношусь к разряду людей наподобие Паустовского, который уже в пятнадцать лет знал, что станет писателем. Он твердо шел избранной дорогой и не отвлекался на все прочее. А я первые литературные наброски сделал еще в школе, а потом писал урывками, с большими интервалами. В училище, в институте, в аспирантуре, на работе… Потом семья, дети. Плохое оправдание для пишущего, но в жизни я постоянно разрывался между наукой и литературой, понимая, что на двух стульях усидеть невозможно. К тому же в те времена я знал, что без "покровителя" меня никто не опубликует. Несколько раз отсылал свои ранние рассказы в "толстые" журналы и не получил даже ответов. Тогда я дал читать рукописи друзьям — они меня поддержали и вселили уверенность в том, что я на правильном пути.

— Тяжело писать «в стол», зная почти наверняка, что вас никогда не опубликуют?

— Еще как! Ощущение, будто проживаешь напрасно, не реализовался до конца. Тут дело даже не в тщеславии, а в том, что не успеешь сказать людям что-то очень важное. Хорошо, что времена кардинально изменились, и теперь каждый может издать свои размышления о смысле жизни и ее ценностях.

"Шестидесятники" спокойно вешались и стрелялись лишь от ощущения бессилия изменить этот "безумный мир". Они пытались найти свой идеал, свою Единственную, а не найдя, молча отходили в сторону и спивались. Но если находили, то были преданы ей всю жизнь. Самое странное, что время их не изменило — они остались все теми же неисправимыми романтиками, уверенными, что жизнь прекрасна! Они научились не видеть все, что им чуждо, и никого не осуждать лишь потому, что по-прежнему живут в своем мире, где, как и прежде, правят Дружба и Любовь.

— Ваш любимый Александр Городницкий однажды сказал, что всю жизнь он писал только о двух вещах: о море и о женщинах. Кстати, ваши судьбы очень схожи: он тоже всю жизнь мечется между океанологией и поэзией.

— Все художники пишут об одном — жизни человеческого сердца. Существо этой жизни — встречи с другими людьми, возникающие чувства: от дружбы до любви, и стремление к идеалам.

— Кто из известных писателей исповедовал те же идеалы, которым вы привержены?

— Тургенев, Чехов, Бунин, Мериме, Флобер и, конечно же, Хемингуэй. Я специально не включаю в этот список Пушкина и Лермонтова — это априори. Когда я писал свои "Осенние штормы", я буквально чувствовал дыхание Хэма за своей спиной.

— В чем принципиальная разница между вами, «шестидесятниками», и нынешним поколением? Представляю, какую критику я сейчас услышу!

— Нет, мы не критикуем, мы только констатируем. Ромен Роллан сказал: "Всякое государство убивает в человеке все, чего оно коснется"! У нас была четкая цель в жизни, к которой каждый шел своим путем. Мы строили общество свободных и счастливых людей. Пусть это оказалось утопией, но если верить в эту утопию, то она обязательно материализуется. Сейчас же… У современных людей нет главной цели в жизни, люди просто не знают, к чему стремиться. Лозунг "Обогащайся!" слишком размытый и поверхностный, он не может стать смыслом человеческой жизни. Мы переняли опыт американцев, но с нашим менталитетом и многовековыми традициями этот лозунг не сработает!

— Думаю, что духовность у целого народа невозможно убить, ее можно пошатнуть или придушить, но убить?!

— Конечно, и я в этом убедился, общаясь со своими студентами. Но времена смуты могут затянуться надолго. Взгляни на книжные развалы! Литература всегда очень точно определяет состояние общества. Не буду называть имен, но тенденция к деградации налицо. Очень надеюсь, что наш народ переживет и эту смуту, сможет определить истинные ценности и вернется к истокам своей духовности.

— Считаете ли вы, что книга, как некий фетиш, которым она являлась до конца XX века, умрет в эпоху тотальной компьютеризации?

— Как инженер, я уверен, что появятся альтернативные источники информации, но бумажные издания останутся с человеком навсегда! Их будут хранить, как реликвии, и прикасаться к ним, как к древним фолиантам или античным свиткам.

— Каждый писатель на вопрос: «Какая из написанных вами книг самая лучшая», отвечает: «Ненаписанная»!

— Абсолютно согласен! Сейчас я "болею" повестью, в которой человек сможет не просто летать в космос, а жить в нем и растворяться. Быть частью его и целым одновременно!

"Шестидесятники" не читали Эдичку Лимонова, игнорировали Ерофеева и тихо презирали Сорокина! Потому что они выросли совсем на другой литературе: Хемингуэй, Ремарк, Сартр, Саган, Виктор Некрасов и Василий Аксенов. В каждом доме настоящего "шестидесятника" стоял глянцевый портрет Хэма, томик Вознесенского и громоздкий магнитофон "Днiпро", из динамиков которого непременно доносились голоса Окуджавы, Высоцкого, Визбора, Городницкого и Кукина. Они принципиально не вступали в компартию, наплевав на карьеру. Они жили простыми идеалами, очень точно выраженными Владимиром Семеновичем: "Мне чтоб были друзья, да жена чтобы пала на гроб, ну а я уж для них соберу бледно-розовых яблок. Жаль, сады стерегут, и стреляют без промаха в лоб".

Они не ждали никакой помощи от непутевого государства, поэтому всего добивались сами! Не благодаря, а вопреки. Они выжили и теперь вдруг заговорили. Заговорили о том, что не все в этом мире покупается и продается, что отношения между мужчиной и женщиной отнюдь не ограничиваются брачным контрактом, что настоящие друзья никогда не бросают своих на войне. В этом они сильно отличаются от нас — прагматичных и циничных, информированных и ограниченных. У них по-прежнему главной ценностью в жизни являются книжные стеллажи.

Я, воспитанный на совершенно другой литературе, на одном дыхании прочел сборник повестей и рассказов "Только раз бывает в жизни встреча…" Стало грустно оттого, что не жил в их эпоху, когда люди умели любить друг друга просто так, а друзья не "кидали" и не предавали. Мир был совершенно другим. Таким, что даже не верится! Наивным, до неприличия искренним и добрым. Что же с нами произошло? Впрочем, все развивается по спирали, и есть надежда, что времена "шестидесятников" вернутся и в этом веке. Думаю, что это не самые худшие времена!

Другие статьи этого номера