Яков Белиц — собеседник Льва Толстого

Эту открытку, написанную 26 апреля 1942 года, Вадим Маренников хранит до сих пор. Она была отправлена по адресу: г. Батуми, ул. Карла Либкнехта, 59, топливный отдел ЧФ, Маренниковой Т.Я. Отправитель: Севастополь, Белиц. Эту фамилию в городе знали многие жители. Яков Самойлович Белиц — ювелирный мастер, известный в Крыму и России еще до революции. Вот на фотографии супруги: приветливые, с добрым взглядом люди, красиво одетые, по моде того времени. Это Белиц Яков Самойлович 1878 года рождения (Виленская губерния), и Белиц Лея Шулимовна 1880 года рождения (Симферополь).Они и не предполагали, что их ожидает через три месяца после отправки этой открытки, в которой Яков Самойлович писал в Батуми своей дочери и внуку: "Дорогие мои милые деточки, найденные Танечка и Вадик! Отвечай мне, дорогая деточка, что случилось с Мусенькой и Гришенькой? Я уже прямо не могу, не знаю, что думать. Приехала она или нет? Я как будто слышал, с ними что-то случилось. Я тебя очень прошу, дорогая Танечка, напиши мне немедленно, где они!.. Если не знаешь, так ты можешь узнать, ибо я не выдержу столько муки терпеть, ты не представляешь, дорогая деточка. А как вы живете, как ваше здоровье, как Вадинька, он мне еще ни разу не написал. Будьте здоровы… Немедленно отвечай. Целуем. Твои мама и папа".

Вадинька — это Вадим Иванович Маренников, полковник медицинской службы в отставке, выпускник Военно-морской медицинской академии, кандидат медицинских наук, эпидемиолог. Маршруты его службы простираются от Тихого океана до Венгрии и Германии. После многочисленных воинских переездов В.И. Маренников осел в Севастополе, несколько лет преподавал здесь в медицинском лицее. Ныне он проживает в не столь дальнем зарубежье. Ежегодно через пару часов перелета два месяца посвящает любимому городу Севастополю.

С Вадимом Ивановичем нас связывают послевоенное детство, учеба в школе N 3, шахматные сражения в пионерской комнате, водные заплывы от "Хрусталки" на Северную сторону, расчистка развалин на Большой Морской с зачетом трудовых часов на восстановлении Севастополя, курсантские годы в Ленинграде. Наши мамы познакомились на родительских собраниях. А вот о бабушках и дедушках разговор у нас зашел совсем недавно.

Рассказывает Вадим Маренников:

— Это сейчас я понимаю и могу сказать: Яков Самойлович Белиц был по-настоящему интеллигентным человеком. Какое образование он получил, я не знаю. Но он чисто разговаривал по-русски, читал и писал на иврите, владел немецким. Со своей женой Леей, моей бабушкой, они говорили на идиш, тогда я даже не спрашивал, о чем. Моя мама и ее сестры их, конечно, понимали, а меня та непонятная речь даже не интересовала. Я хорошо знал главное: о чем бы я ни попросил, отказа мне не будет. А предел тогдашних мечтаний дальше игрушечных самолетов и пистолетов да еще пахлавы не простирался.

В своей профессии ювелира и гравера Яков Белиц, как я полагаю, в то время вряд ли имел равных себе. В молодые годы он, приехав из Кременчуга, поселился в Ялте. Открыл там мастерскую. К нему захаживали сливки тогдашнего интеллигентного общества. Они ценили не только его мастерство. Знали: затронь какую-нибудь библейскую тему, и Яков Самойлович проявит себя знатоком Торы, дискутировать с ним было очень интересно. И какие имена: для Льва Толстого инкрустировалась трость, для Максима Горького — часы, для Федора Шаляпина — альбом. Антону Чехову дед изготовил пенсне. И каждый из них оставлял Якову Самойловичу Белицу фотографию с дарственной надписью и добрыми пожеланиями.

А всероссийская известность к дедушке пришла, когда он стал победителем конкурса на изготовление броши для акушерки императрицы Александры Федоровны. Повод для радости прямо-таки всенародный — у династии Романовых появился наследник! Яков Белиц тогда стал обладателем диплома российской гильдии ювелиров на Нижегородской международной ярмарке. А денежной премии хватило и на приобретение дома, и на открытие ювелирного магазина. Все это досталось Якову Белицу благодаря таланту и упорному труду. И всего этого он лишился в годы "великого перелома". Но он себе не представлял, как я полагаю, что ждет его и бабушку Лею с приходом немецких оккупантов.

Почему они не эвакуировались, хотя такая возможность оставалась почти до последних дней? Потом мама мне объясняла: в 1918 году германские войска какое-то время находились в Севастополе. Тогда к дедушке на постой определили двух немецких драгунских офицеров. Они вели себя очень вежливо, ничем не нарушали домашний распорядок хозяев, с пониманием относились к еврейским обычаям и хвалили все, что готовила бабушка. Разговаривали с хозяевами по-немецки. Нередко эти господа офицеры садились за пианино и музицировали.

В 1942 году они увидели других немцев — образца 1933 года. И были расстреляны германскими оккупантами вместе с четырьмя тысячами евреев и крымчаков в июле 1942 года. Эти сведения можно узнать из севастопольской Книги Памяти.

Моя мама Татьяна Яковлевна Маренникова — военнообязанная, работала бухгалтером в топливном отделе тыла ЧФ. Их эвакуировали в январе 1942 года на плавбазе "Волга". С ними следовали испанские дети, чьи родители погибли в Гражданскую войну. Весь путь корабль преследовали вражеские торпедоносцы. Командир умело уклонялся, взял курс на Турцию, а затем повернул на Новороссийск. Все имущество и боеприпасы выгрузили на пирс, и "Волга" вышла на рейд. Вынырнувший из-за туч самолет выпустил торпеду, точно попавшую в цель, и плавбаза затонула на глазах своих недавних пассажиров.

Моей матери Татьяне Яковлевне пришлось еще не раз эвакуироваться вместе со мной на различных военных судах. Особо памятным оказался рейс из Новороссийска в Поти. В сильный шторм шхуна, на которой мы находились, напоролась на камни. Некоторые моряки решили, что какая-никакая земная твердь надежнее, и оставили тонущее судно. Нам с мамой достался спасательный пояс. А шхуна продержалась еще несколько часов, пока за нами не пришла канонерская лодка. Когда нас доставили в Поти, оказалось, что дивизионом командовал наш родственник — капитан 3 ранга Гинзбург Григорий Исаакович, который был женат на маминой сестре Марии. Я часто видел его в доме дедушки в Севастополе. Он впоследствии заменил мне отца, который после войны к маме не вернулся.

Канонерка доставила нас в Батуми. Оттуда я попал в детский интернат Ланчхути, где было около сотни детей. Наша воспитательница Надежда Исааковна Фишер была очень образованным человеком, учила нас литературе, английскому языку. В 1944 году наш интернат перевели в Ялту. Нас там очень хорошо устроили. Во время знаменитой Крымской конференции "большой тройки" интернат посетили американцы, привезли много подарков, в том числе такую диковинку, как жевательная резинка. Через два года за многими ребятами приехали родители, кого-то направили в нахимовское училище в Тбилиси.

Топливный отдел, как и все флотские учреждения, вернулся в Севастополь. Я вскоре пошел в школу N 5, а потом учился в школе N 3.

Все последующие годы я ощущал заботу моей тети Марии Яковлевны и Григория Исааковича Гинзбурга. После войны он продолжал службу: работал в комиссии по разделу германского и итальянского флотов, командовал дивизией строящихся кораблей, был начальником факультета в Каспийском высшем военно-морском училище, затем военпредом в Ленинграде.

…Севастополь для Вадима Маренникова навсегда остался родным городом. Приезжая сюда, он приходит к памятнику жертвам Холокоста, достает фотографии дедушки и бабушки, отдает долг памяти всем, кто погиб.

Другие статьи этого номера