Орлиный приют юного Бунина

Последний российский классик Иван Алексеевич Бунин всем существом — безоглядно, светло, до последней клеточки своего сердца был предан Крыму — Полуденному краю. Здесь он бывал свыше десятка раз после 1898 года, ежесезонно гостя в семействе Чехова, который в нем души не чаял и величал не иначе как Букишоном.
Но Ялта и Чехов — это уже поздний, устоявшийся Крым в жизни Ивана Бунина, всемирно признанного русского писателя, поэта, переводчика, тонкого знатока любовной лирики, в «Темных аллеях» которой назначали свое первое в жизни свидание сотни тысяч наших пылких соотечественников…
А вот самое-самое, неизведанное доселе ощущение сопричастности будущего лауреата Нобелевской премии с древней — теплой, полынной, загадочной, дремлющей в ладонях Вечности — Гераклейской подковой, имело место ровно 120 лет назад, в Севастополе…

ДЕЖА-ВЮ

Поистине, желающего идти судьба ведет, а нежелающего — тащит, по твердому убеждению гения из Толедо римского философа Сенеки…

Кому неведомо очаровательное, ни с чем не сравнимое, трепетное и сладостно-зябкое чувство долгожданного прикосновения к тем, порой отдаленным десятками лет предметам сокровенной мечты, — будь это желанный человек, с кем давнымдавно развела судьба, или точка на карте, которой в заповеднике души отведено особое, заветное место…

…Именно такое чувство овладело душой юного Ивана Бунина, когда его поезд 13 апреля 1889 года "поднырнул" в начальный (Сухарный) тоннель на пути из Симферополя в Севастополь. Что же предшествовало этой — первой в его жизни — далекой поездке по маршруту Орловщина — Таврида?

Исследователи жизни и творчества на этапе юности Ивана Алексеевича Бунина, как правило, устремляют свои взоры к его биографической повести "Жизнь Арсеньева". Там четко и без обиняков, на первый взгляд, прописаны все обстоятельства пребывания И.Б. в наших благословенных краях. К неоднозначности огульного подхода к сугубо автобиографическому фактажу в линиях судеб известных исторических личностей мы еще вернемся. А пока — тут все прозрачно — следует обратиться к детским, выпукло ярким воспоминаниям Ивана Бунина, когда его отец, орловский помещик Алексей Бунин, потомок "мужа знатного, польского шляхтича Симеона Бунковского", пьяница, бузотер и никудышный хозяйственник, провозглашая тост на очередной семейной пьянке "за воинское братство", ностальгически вспоминал Крымскую кампанию, свое участие как волонтера в этой войне, в Севастополе, где он оборонял Малахов курган. Там же, по устоявшейся в семье легенде, героически пал в одном из боев и дядя писателя — "великан и красавец полковник".

Исходя из реалий романа "Жизнь Арсеньева" дядюшку звали Николай Сергеевич. Существовал ли он в качестве героя Севастопольской страды в жизни? Сомнительно. Ибо в результате довольно тщательного архивного поиска мне удалось установить, что защитником Севастополя с фамилией Бунин был юнкер Камчатского егерского полка Яков Иванович, 1837 г. рождения, получивший за воинскую доблесть, проявленную 27 августа 1855 года на третьем бастионе, звание прапорщика. Кстати, он благополучно завершил кампанию и умер в 1902 году в звании генерал-майора в отставке. Так что выходит, что в автобиографической повести Бунина есть некоторые факты, к которым следует относиться как к художественным изыскам…

Продолжая же тему "Севастополь и юный Бунин", следует к пышному букету воспоминаний его батюшки добавить и встречи отца с Л.Н. Толстым на Малаховом кургане, и белые цветы на склонах легендарного холма, и жуткий облик растерзанного после всех бомбардировок "белого с черным" Севастополя. И одну карикатуру, навечно врезавшуюся в память юноши. Суть ее в следующем.

Беседуют два англичанина:

— Ты почему свою собаку Севастополем назвал?

— А ты попробуй ее погладь!

Карикатура, кстати, принадлежала перу незаслуженно ныне забытого русского графика Николая Степанова.

Вот почему в силу всех этих побудительных моментов Ивану Бунину и в детстве, и в юности страстно хотелось посетить наши неповторимые, такие знакомые (дежа-вю, а как же иначе?) севастопольские холмы и бухты, которые порой он явственно видел в своих снах. И будущий наш знаменитый писатель как задачу N 1 поставил перед собой цель непременно, как только он сможет самостоятельно "взмыть" из родительского орловского гнезда, приехать именно к нам, в Севастополь.

ОН ИЛИ Я?

Впрочем, не только отец, так сказать, подвигнул его на самую первую в жизни поездку — в Крым, в Севастополь. Было еще одно обстоятельство, которому биографы Бунина отводят почему-то второстепенную роль. Это — Пушкин…

Примерно в таком же возрасте, как и Иван Бунин, наш замечательный поэт предпринял в 1820 году свое первое серьезное путешествие. И тоже в Тавриду.

Известно, что у Ивана Бунина к Александру Пушкину было особое, трепетное отношение. И не столько к творчеству Первого поэта России, сколько к личности Александра Сергеевича, к его, в частности, отношению к Полуденному краю.

Обратимся к знаменитой статье Ивана Алексеевича за 1926 год под названием "Думая о Пушкине". Мы ощущаем, как будущий Нобелевский лауреат, рассуждая о роли Крыма в жизни россиян, как бы погружается в осень 1820 года, как бы заставляет себя мыслить, жить, дышать пушкинскими мерками. Чего стоит такой вот фрагмент этой статьи: "А потом первые поездки… в Крым, где — он или я? — "среди зелени волн, лобзающих Тавриду", видел нереиду на утренней заре, видел "деву на скале"… И незабвенные воспоминания о том, как когда-то и мой конь "бежал в горах дорогою прибрежной" в тот "безмятежный" утренний час, когда "всё чувства путника манит"…

И где здесь Пушкин? Где здесь Бунин? Полное отождествление, нирванное всепогружение. И оно, надо полагать, было бурно прожито и прочувствовано Иваном Буниным весной 1889 года, когда он впервые посетил наш город и пешком отправился — отчасти и по пушкинскому маршруту — к Байдарам.

Путь его, кстати, пролегал примерно по такому 40-километровому отрезку: от пл. Новосильского в Севастополе по Балаклавской дороге с выходом на Воронцовский тракт. Затем трасса пролегала вниз по Сапун-горе, к Балаклаве, через подножие горы Спилия, минуя экономию Мордвинова, оставляя справа села Широкое и Варнутку, перевал, село Орлиное, и, наконец, вот они — Байдарские ворота.

Именно здесь Иван Бунин — и как его отец, всегда восторженно воспринимавший Севастополь, и как Первый поэт России — страстно желал обрести нравственную свободу, ощутить, наконец, те живительные струи горного воздуха, которые как бы приподнимают человека над суетностью мира, позволяют убедиться в том, что, кроме свинского С-Петербурга, кроме хутора Бутырки Елецкого уезда на Орловщине есть в России места, где жизнь — сродни орлиному полету…

ГНЕЗДО СВОБОДЫ

И в этой связи нельзя посчитать случайностью ключевые крылатые образы двух стихотворений, созданных Иваном Буниным по свежим впечатлениям от самого первого посещения Севастополя, его горных малахитовых ожерелий, как бы обрамляющих бездонное громадье распахнутого до горизонта южного моря. Это свободные, гордые птицы — орлы.

А вот и стихи. Первое:

На поднебесном утесе, где бури

Свищут в слепящей лазури, —

Дикий, зловонный орлиный приют.

Пью, как студеную воду,

Горную бурю, свободу,

Вечность, летящую тут.

И второе:

Обрыв Яйлы. Как руки фурий

Торчит над бездною из скал

Колючий, искривленный бурей,

Сухой и звонкий астрагал.

И на заре седой орленок

Шипит в гнезде, как василиск,

Завидев за морем спросонок

В тумане сизом красный диск…

В ЖИЗНИ И… В РОМАНЕ

О своем самом первом пребывании в нашем городе Иван Бунин оставил живые, четкие впечатления в двух источниках: в романе "Жизнь Арсеньева" и в сохранившемся письме к родным от 13-15 апреля 1889 г.

Мы уже упоминали о том, что биографы великого российского писателя довольно произвольно манипулируют фактами как из романа, так и из письма, дополняя и переплетая их. А ведь это неправильно. Супруга писателя В.Муромцева в заметках "Жизнь Бунина" пишет: "Некоторые критики называют его роман "Жизнь Арсеньева" автобиографией. Но… все здесь переработано и подано творчески". Так и подмывает на ремарку: "Истинно так!"

Возьмем такой факт: где же останавливался у нас молодой Бунин, приехав 13 апреля 1889 г. в третьеклассном вагоне ночного почтового поезда с документами железнодорожного рабочего, дающими право на бесплатный проезд? Из романа следует, что денег у него не было даже на… "жалкую записную книжку". Впрочем, 20-летний Бунин, наверное, не зря записал в одной из своих тетрадок такое вот изречение Шопенгауэра: "То, что есть в человеке, несомненно, важнее того, что есть у человека".

"Но я шел на все, — пишет Бунин. — Где-то там, вдали, ждала меня отцовская молодость — какие-то редуты, штурмы…"

Как следует из автобиографической повести, ночевал Бунин в "грошовой гостинице" и утром пешком ушел к Байдарам из Севастополя.

Однако фрагменты письма к брату Юлию свидетельствуют о другом: "Вам должно быть в эту минуту ужасно странно представлять, что Ваня сидит в Севастополе, на террасе гостиницы, а в двух шагах начинается Черное море? Часа в три я нанял парусную лодку, ездил к Константиновской крепости, а к Байдарским воротам ехать пришлось на перекладных — по шоссе, в бричке…"

Итак, в романе все краски вообще-то сгущены. Деньги, хотя и небольшие, у Бунина были: из переписки следует, что отец продал овес и сдал в аренду болотистые земли родового имения, какую-то сумму выделив сыну.

Ночевал Бунин, судя по всему, не в грошовом приюте, а в гостинице Киста, то есть действительно в двух шагах от моря. За 70 копеек он позволил себе роскошь — взять лодку — и любовался Севастополем в открытом море, на траверзе Константиновского равелина. А к Байдарам отправился вовсе не пешком, а нанял татарского возницу, с которым пришлось, правда, поторговаться, как с владельцем каирской ювелирной лавки.

…Байдарские ворота. К ним Ивана Бунина доставили к вечеру. Ощущения, конечно, двойственные: "Бездна и ночь, что-то слепое и беспомощное, враждебное и бессмысленное…"

По кальке романа молодой путешественник, не имея намерения ехать дальше, в Ялту, с пустым кошельком вынужден был отказаться от ночлега в байдарской гостинице. И опять просится поправка. Какие-то деньги у Бунина были, и вовсе он не кантовался ночью на холодном крыльце у Байдарских ворот. Письмо вносит ясность в этот вопрос: "Ночевал я на станции и утром отправился назад пешком. Сначала шел прекрасно: в Байдарах есть трактир, зашел, ел яйца, пил красное вино. Полдень застал меня в горах… Нанял обратного ямщика и за 30 копеек доехал до Севастополя".

(К слову, именно утром 15 апреля Бунин провел, выражаясь современным языком, рекогносцировку местности. Его рисунок плана Байдарских ворот мы публикуем впервые. — Авт.).

"… БЕЛЫЙ, НАРЯДНЫЙ И ЖАРКИЙ"

Остается только добавить, что в 1889 году наш, уже давно сбросивший с себя шинелку гаревой разрухи город-герой представился Бунину совершенно в ином свете, нежели ностальгические, жутковатые картинки, начертанные некогда отцом. Вот что пишет Бунин в письме семье: "Станции утопают в яркой зелени. В тоннелях — жутко. А Севастополь мне не особенно понравился. Ты, папа, наверное, не узнал бы его: теперь он совершенно отстроился, но плох тем, что совершенно лишен зелени…"

А это уже из романа: "Но где же было то, за чем как будто и ехал я? Не оказалось в Севастополе ни разбитых пушками домов, ни тишины, ни запустенья — ничего от дней отца и дяди. Город жил… белый, нарядный и жаркий".

И только от Северной стороны, по признанию автора, "веяло грустью и прелестью прошлого". Такое же впечатление оставил и Малахов курган — "пустынный и светлый приморский холм".

…Так уж получается, что на маршруте судеб многих знаменитых людей Севастополь неизменно вставал как некая загадочная, доблестью овеянная вершина, представляющая собой ореольное, оставляющее на всю жизнь впечатление душевного, теплого равноденствия, отдохновения, солнца, свободы от мирской суетни, добра и гордости за принадлежность к героическому народу. Такое чувство, такой подъем испытали в наших краях в свое время М. Волошин, М. Цветаева, М. Твен, В. Даль, К. Станюкович…

* * *

Да, не довелось молодому Ивану Бунину увидеть Севастополь глазами отца. Но жизнь шагала вперед, и все приходилось мерить иными мерками. И безумно хотелось бесстрашно смотреть вдаль, в самое яблочко циклопьего зрачка матереющего солнца, так же, как молодой орленок в гнезде из "царского" корня, уже познавший соленый вкус свободы и воспетый Иваном Буниным 120 лет назад в ночной тиши у самых врат морской бездны, именуемых Байдарами…

Другие статьи этого номера