Зловещая ипостась портрета вдовы императора

Рубрику ведет Леонид СОМОВ.Эту мрачную и весьма загадочную историю мне поведал мой университетский товарищ Глеб Тертышный, потомок кубанских казаков, чем он очень гордится. Оказывается, его прадед Семен Тихонович Тертышный имел (по семейным преданиям)… прямое отношение к обстоятельствам покушения на жизнь российского императора Александра III. Об этих самых обстоятельствах прадед весьма подробно написал в своем дневнике, который вот уже в четвертом поколении передается потомкам по мужской линии.

Казалось бы, о чем рассказывать? Как известно, семь террористов-народовольцев, в т.ч. и брат В. Ульянова, были повышены 8 мая 1887 г. в Шлиссельбурге.

Но прадед Глеба сыграл в их смерти роковую роль. Дело в том, что он с детства дружил с одним из террористов — Пахомом Андреюшкиным. Вместе оканчивали одну гимназию в Екатеринодаре, вместе поступили в Петербургский университет. Потом по семейным обстоятельствам Семен Тертышный в 1885 году уехал на родину в Темрюк, находясь уже под негласным надзором полиции как человек, близкий к группе террористов, вдохновляемой Александром Ульяновым.

Летом 1887 года он получает письмо от Пахома Андреюшкина, в котором тот в восторженных тонах сообщает товарищу о скором «втором 1 марта» — дне, когда был убит заговорщиками отец Александра III.

Через сутки во время обыска на квартире Тертышного письмо попадает в руки полиции, и все питерские фигуранты предстоящего покушения оказываются в плотном кольце слежки. И, как известно, 1 марта 1887 г. народовольцы — участники теракта были арестованы, а Пахом Андреюшкин — прямо с метательным снарядом за пазухой, находясь рядом с Адмиралтейством, на первом повороте по пути следования царского экипажа…

В дневнике прадеда Глеба Тертышного есть одна примечательная запись, датируемая летом 1888 года. В пересказе Глеба она звучит таким образом. В университетские годы прадед Глеба и Пахом Андреюшкин в день их перевода на второй курс решили сфотографироваться. Дагеротип вроде получился неплохим, за одним исключением: улыбка на лице Пахома казалась какой-то зловещей. Прадед моего товарища редко ее кому показывал хотя бы по причине того (всенародно известного) несчастья, которое разразилось 1 марта 1887 г.

Эту старинную фотографию, которая хранилась в семье старшего брата Глеба, мой товарищ последний раз видел лет двадцать назад. Потом его брат уехал на Дальний Восток, и на сегодняшний день связь с этой родственной линией практически прервалась.

Тут мы переходим, собственно говоря, к главной интриге нашего рассказа. Вполне естественно, что мой дружок по альма-матер всегда проявлял обостренный интерес ко всем обстоятельствам жизни и смерти императора Александра III. В позапрошлом году Глеб приехал в Крым к нам на отдых, и в плане поездок по интересным местам Тавриды мы забили посещение Коктебеля и Феодосии, где, в частности, предполагалось ознакомиться со знаменитой картинной галереей Ивана Айвазовского.

Когда мы приехали в феодосийский музей, оставался час до закрытия. Но вместе с широко известной работой «Среди волн» кисти нашего замечательного мариниста Глеба весьма заинтересовало еще одно полотно. Собственно, ради него он и приехал в Феодосию. О нем он был много наслышан и потому был весьма огорчен, когда ему искусствовед сообщила, что эта работа не выставляется.

О чем речь? Оказывается, в Феодосийском художественном музее давно хранится картина Айвазовского «На смерть Александра III». С крестом в руке и в закрытом черном траурном платье на ней изображена вдова императора — Мария Федоровна. По каким-то вообще-то непонятным причинам эта работа десятки лет хранится в потайной музейной комнате, куда нет доступа дневному свету.

Но увидеть ее простому смертному, оказывается, все-таки доступно. Лишь бы оказался в кошельке спонсорский взнос — энное количество сотен гривен.

Должен сказать, что мой друг — весьма состоятельный россиянин. Где-то под Ростовом у него превосходно функционирует мясокомбинат, а в Санкт-Петербурге он держит целую сеть кафешек «бистро»…

Естественно, мой дружок не поскупился. И мы попали в эту комнату. Пробыли в ней около десяти минут.

— А теперь, Сереженька, попробуем посмотреть на это полотно, зайдя в правый угол этой каморки, — шепнул мне Глеб.

— А зачем? — спросил я.

— Мой питерский товарищ археолог Луцкий буквально «повернут» на мистических свойствах некоторых исторических полотен, — ответил мне Глеб. — Так вот, он мне как-то рассказал, что в Крыму хранится одно малоизвестное полотно кисти Айвазовского. Мы как раз перед ним и стоим. Но если зайти справа и посмотреть на картину, чуть пригнувшись, то вместо лица вдовствующей императрицы мы увидим искаженный маской злобного смеха зловещий лик некоего мужчины.

Право слово, мне стало как-то не по себе от таких слов. Но спустя минуту мы с Глебом выполнили все необходимые манипуляции, и мне, не буду врать, не сразу, но все же на какое-то мгновение показалось, что я вижу торжествующую, очень неприятную улыбку на лице черноволосого мужчины.

Глеб молча вглядывался в картину, а затем, на миг прикрыв глаза, прошептал: «Господи, что за дьявольщина?»

Он долго молчал, пока мы выходили из галереи, а когда сели в машину, резко обернулся ко мне и сказал: «Ты не поверишь, но я его узнал».

— Кого?

— А этого клоуна на картине. Он ведь вылитый Пахом Андреюшкин, тот самый террорист, университетский дружок моего прадеда, которому так и не удалось взорвать императора. Вот ему и сподобилось позлорадствовать, так сказать, по случаю естественной смерти Александра III. Чудеса, да и только…

Одно остается за скобками: а при чем здесь Иван Айвазовский?

Другие статьи этого номера