Штрихи к биографии «севастопольской девчонки» и ее сына

Штрихи к биографии "севастопольской девчонки" и ее сына

В расстрельном 20-м году прошлого века на корабле отчаливала от Графской пристани будущая поэтесса Ирочка Кнорринг. Она бежала от смерти, она уже успела повидать, как гибнут ни в чём не повинные люди. И, живя в Париже, 18-летняя девушка напишет:Как он спокоен, говорит и шутит,

Бессмысленный убийца без вины,

Он, оглушенный грохотом орудий,

Случайное чудовище войны.

Как дерзок он, как рассуждает ловко,

Не знающий ни ласки, ни любви,

А ведь плеча касался ствол винтовки,

И руки перепачканы в крови.

О, этот смелый взгляд непониманья

И молодой, задорно-дерзкий смех!

Как будто убивать по приказанью

Не преступленье, не позор, не грех!

«По своему высокому качеству и мастерству, даже неожиданному в поэте, оторванном от стихии языка, стихи Ирины Кнорринг заслуживают увидеть свет. Она находит слова, которым нельзя не верить. Ей душно на Западе. Для неё судьба поэта тесно связана с судьбой родины, далеко и даже, может быть, не совсем понятной. Это простые, хорошие, честные стихи», — написала Анна Ахматова.

Слово Анны Ахматовой во все времена дорогого стоило, и в 60-е годы была предпринята попытка издать «сочинения белоэмигрантки из Парижа». Первая книга Ирины Кнорринг была издана в Алма-Ате в 1967 году, на самом излёте хрущёвской «оттепели», в издательстве «Жажушы».

Это была фантастически дерзкая операция, и первое издание сборника могло стоить должности многим людям, и, тем не менее, казахский поэт, он же главный редактор издательства Аманжол Шамкенов, подписал сборник к изданию. Он сделал то, чего не мог позволить себе другой прекраснейший поэт Александр Твардовский, когда его попросили напечатать стихи в «Новом мире».

В начале 70-х составитель «Дня поэзии» Борис Слуцкий попытался «тиснуть» пару стихов в этой всесоюзной поэтической книге, но цензура, которую удалось «провести» в Алма-Ате, в Москве была на страже. Больше того, по тем советским временам не было такой библиотеки в Союзе, которая бы не выписывала для себя выходящий в Казахстане журнал «Простор», там зачастую печаталась та запретная литература, которая создала бы честь любому журналу, но которая не печаталась ни в одной республике, включая РСФСР! А напечататься на Родине, в России, для Ирины было пределом мечтаний.

Я верю в Россию. Пройдут года,

Быть может, совсем немного,

И я, озираясь, вернусь туда

Далёкой ночной дорогой…

Вернулась. Книгами. Всё та же Алма-Ата протянула ей руку, и стихи «севастопольской девчонки» были отпечатаны в типографии Института физики высоких энергий АН Республики Казахстан — сборник стихов Ирины Кнорринг под названием «После всего» «доплыл» до Графской пристани. И в моей севастополиане появилось новое имя… Наверное, несмотря на мою жестокую судьбу, Бог меня всё-таки любит, хоть я и не верю в него… Это от моего дурного атеистического советского воспитания!

В журнале «Простор», в том самом, каким я зачитывался в советские годы, находя его во всех севастопольских библиотеках, появилась и моя маленькая повесть «Тайная миссия графини де Ла Мотт». Подготавливая её к печати, знаток французской истории и стихов Ирины Кнорринг указал мне на многие ошибки, связанные с Людовиками и с происхождением самой де Ла Мотт, которая фигурировала во многих романах Александра Дюма-отца… Дельные, а главное, точные замечания!

И ещё я подумал: кто этот человек, связанный с журналом «Простор», так хорошо знающий историю Франции? И фамилия его лично мне ничего не говорила: Игорь Софиев. А оказалось, это сын двух поэтов, осетина Юрия Софиева и… Ирины Кнорринг. «Полная фамилия его отца — Кули Бен-Софиев-оглы. Постепенно все приставки отпали, но фамилия Бен-Софиев держалась ещё и во Франции. На могиле Ирины Николаевны надпись: «Ирина Кнорринг Бен-Софиева», — напишет мне супруга Игоря Надежда Чернова, прекрасная поэтесса и член редколлегии журнала «Простор». Больше того, Надежда Чернова наряду с фотографиями прислала мне свой сборник стихов «Только о любви», где я вычитал стихотворение «Ставший небом», посвящённое отцу своего мужа Юрию Софиеву.

А Игорь Софиев очень удивился, что я писал о его матери по своим «раскопкам», и прислал мне ту самую книгу «После всего», на которую я ссылался, не видя её, держа в руках третью копию машинописного самиздата! И прислал также свои собственные воспоминания об отце и матери. Скажу прямо, честные и жестокие воспоминания, совсем не такие, как привыкли «вспоминать» литературоведы советской закалки. С беспощадной прямотой, ничего не лакируя и не полируя, в своих «Монпарнасских снах» он пишет: «Отношения матери с отцом были в общем-то довольно сложными. Отец имел всегда большой успех у женщин и, надо сказать, часто этим пользовался. Мать же, будучи серьёзно больной, чувствовала, может быть, какую-то свою неполноценность… Эти настроения она выплеснула в своём стихотворении:

Я — человек второго сорта,

Без «широты и глубины».

И для чего, какого чёрта

Такие люди рождены?..

В начале 30-х годов мать как-то отошла от активной литературно-общественной жизни. Она перестала посещать и даже порвала с «Союзом молодых», то ли вследствие каких-то личных обид, то ли из-за своей болезни, которая всё больше давала о себе знать…

Мать, несомненно, очень любила отца, но и очень страдала из-за этой любви. Отец после работы (он одно время работал на предприятии по мытью витрин парижских магазинов, в основном утром, и рано возвращался домой), чуть ли не каждый вечер уходил на какое-нибудь собрание или просто на встречу с друзьями-литераторами в каком-нибудь монпарнасском кафе.

Это слово «Монпарнас» я постоянно слышал с самого раннего детства. В моём воображении оно ассоциировалось с таинственным и невероятно привлекательным местом, где собирались какие-то Ходасевичи, Адамовичи, Бунины, Мережковские… и многие, многие другие. Все эти имена присутствовали как какой-то звуковой фон в течение всего моего детства, лишь потом они превратились для меня в значимые фигуры …Монпарнас находился в 10 минутах от нашего дома…»

Я рассматриваю фотографию — у окна с котом Бубулем Ирина Кнорринг. Красивая женщина, придерживая кота, с печалью в глазах всматривается вдаль: там, за стеклом, — Монпарнас! Оттуда поздно ночью возвращается её талантливый супруг Юрий Софиев, слегка пьяненький, поддерживаемый очередной красоткой.

Горе и слёзы Ирины Кнорринг выливаются в стихи:

Снова — ночь. И лето снова

(Сколько грустных лет!).

Я в прокуренной столовой

Потушила свет.

Папироса. Пламя спички.

Мрак и тишина.

И покорно, по привычке

Встала у окна.

Сколько здесь минут усталых

Молча протекло!

Сколько боли отражало

Тёмное стекло.

Сколько слов и строчек чётких.

И ночей без сна

Отражалось у решётки

Этого окна.

В отдаленье — Гул Парижа

(По ночам — слышней!).

Я ведь только мир и вижу,

Что в моём окне.

Вижу улицу ночную,

Скучные дома,

Жизнь бесцветную,

Пустую,

Как и я сама.

И когда тоски суровой

Мне не превозмочь,

Я люблю окно в столовой,

Тишину и ночь.

Прислонясь к оконной раме

В темноте ночной,

Бестолковыми стихами

Говорю с тобой.

И всегда тепло и просто

Отвечают мне

Наши камни, наши звёзды

И цветы в окне.

Снова предоставлю слово сыну Юрия Софиева и Ирины Кнорринг: «Мать, конечно, знала, что отец ей изменяет. На этой почве у них часто возникали скандалы, доходящие иногда до разрыва… Мне кажется, что и отец очень любил мать. У меня на всю жизнь осталось в памяти, как спустя несколько дней после её смерти, уже после суеты похорон, мы с отцом сидели в той же самой столовой, и он, всегда очень сдержанный, как-то даже по-печёрински ироничный, вдруг зарыдал, как ребёнок, с надрывом, не стесняясь меня. Это был единственный раз в жизни, когда я видел отца плачущим. И тогда, да и впоследствии, в мои зрелые годы, он несколько раз повторял, что моя мать была единственной женщиной, которую он по-настоящему любил… И стихи отца (памяти матери), написанные вскоре после её смерти в 1943 году:

Ничего не вернёшь, ничего не поправишь,

Ничего не расскажешь и не объяснишь.

Ни к чему болтовня о «сиянье и славе»,

Даже не вовсе, не где-то там… вовсе не спишь.

Без следа. Без надежды на отклик и встречу.

Только книги и вещи живое хранят.

Эта рана — её никогда не залечишь —

Беззащитная голая совесть моя.

И над жизнью твоей, так нелепо истлевшей,

И над жизнью моей, уж не нашей весной,

Веет ветер, с далёких морей залетевший,

Плющ зелёный и розы на глине осевшей,

Крест дубовый, сколоченный верной рукой.

Поражаюсь сходству наших судеб. Не таланту (талант всегда индивидуален!), а именно сходству наших житейских дорог, совпадающих один к одному.

Вздохну и… буду выстукивать дальше на совершеннейшей пишущей машинке, которая называется компьютером!

Другие статьи этого номера