Севастополь — Париж

Севастополь - Париж

Париж — а-а-гро-ма-а-дна-я русская деревушка вчерашнего дня, затерянная где-то в воронежской или сибирской глубинке. Не в смысле покосившихся домов и разбитых «вусмерть» дорог, а в смысле узнавания. Всё до боли знакомо в деревне! Так и в Париже…Ну кто из нас не знает Эйфелеву башню?! Да она давно «намылила» глаза, изображённая в различных альбомах, на спичечных этикетках и прочей изопродукции. Своему ныне покойному товарищу, писателю Владимиру Амлинскому, когда он в Севастополе отмечал своё сорокалетие, я подарил флакон с одеколоном, а сам флакон был изготовлен стеклодувами Франции в виде Эйфелевой башни.

А Лувр?! С его великолепными картинами и статуями, размноженными в советских учебниках, по которым училось всё наше поколение!

А Мона Лиза?! На чём её только не изображали! Даже на туалетном мыле. А в один из годов это творение Леонардо да Винчи привезли в Москву, и я, выстояв четырёхчасовую очередь, увидел её, то бишь загадочную улыбку Моны Лизы, всего за один рубль! Вход в музеи стоил тридцать копеек, а тут — одна картина и рубль! Все долгие четыре часа стояния в очереди я мял рубль, думая, уйти или не уйти, ведь тот рубль был у меня последним.

Один чудак, дышавший мне в затылок, дал дельный совет, как сэкономить эту деньгу:

— Вы хотите полюбоваться загадочной улыбкой Моны Лизы, не глядя на подлинник? Спросите у жены, на что она потратила вашу зарплату, и улыбка будет точно такая же!

— Знал бы, что увижу Мону-Лизочку «за бесплатно», да ещё в самом Париже, употребил бы тот рубль на что-нибудь другое!

Луврскую Мону Лизу, впрочем, как и «московскую», я бы назвал «Девушкой в бронежилете»: подступы к ней надёжно охраняются и пуленепробиваемым стеклом, и кое-какими секретными штучками, кои разглашению не подлежат. Ведь Лизоньку (Мону Лизу Джоконду!) ровно девяносто с лишним лет назад похитили. И много-много месяцев полиции не удавалось напасть на след вора. Вокруг Моны Лизы был поднят прессой такой кипиш, что даже те парижане (и прочие иностранцы!), кто никогда не интересовался искусством, пошли посмотреть эту «бабоньку», когда через два года она вновь появилась в Лувре: Мону Лизу случайно обнаружили во Флоренции. Позднее задержали и вора, некоего Винценцо Перуджио. Идейный попался вор, из патриотов! Оказывается, он хотел восстановить справедливость, вернув Италии украденный Наполеоном шедевр знаменитого своего земели.

Между прочим, к нам подошла тогда (в Москве, а не в Париже!) Фаина Раневская и своим неподражаемым голосом спросила: «Что дают?»

Её узнали! Заулыбались. А один, наиболее смелый, такие всегда находятся в любой очереди, сказал, форсируя голос — шумная была очередь:

— Товарищ Раневская! Мы завсегда пропустим вас вне очереди. Становитесь сюда!

Фаину Раневскую любили все, не только рядовые совслужащие без партийного билета, но даже рядовые коммунисты, стоящие тогда не только в очереди за прекрасным, но и у власти. Любили, несмотря на её пятую графу в паспорте.

И в это время какой-то детина выскочил из музея, уже побывав на свидании с Моной Лизой, и, глядя на огромную очередь, сказал:

— Что б я… ещё раз купился на эту капиталистическую штучку! Ну… никакого впечатления не произвела на меня эта бабонька!

— Молодой хер!

— Что ты ругаешься, тётка? — и, мгновенно узнав великую актрису, стал пятиться назад.

— А шо я сказала? Я сказала «майн херц!» Так вот, молодой херц, эта бабонька на вас положила с прибором, она на стольких уже произвела впечатление, что вас и не заметила! Вы уж её извините, херц!

Очередь (часть очереди!) изошлась в рыданиях, в смехорыданиях!

И сегодня, когда я встречаю эту фразу в различных сборниках, отутюженную и отредактированную, у меня портится настроение: не на, не на, не надо редактировать великих!

Но вернёмся снова в «большую деревню»… Нотр-Дам де Пари — собор Парижской Богоматери! Да Виктор Гюго про него всё рассказал! И про звонаря, и про Эсмеральду, и про козочку… А тут — вот он, красавец-собор, а перед ним — толпы желающих увидеть и запечатлеть! О, сколько фотографий привёз я из Парижа!

Богу, моему еврейскому Богу, в которого я не верю, но верю в некий Высший Разум, пришла в голову идея, познакомить меня с собором Парижской Богоматери задолго перед тем, когда я увижу его воочию. И здесь, стоя перед собором вплотную, я вспомнил…

Севастополь, древний Херсонес Таврический и каменистый берег Черного моря… А метрах в пятидесяти от него на фоне полуразрушенного монастыря на каменных основаниях висит колокол старинного литья. Чёрно-зелёный от времени, стянутый железными скобами. Он — неподвижен. И никакие порывы ветра не в силах его расшевелить.

Я вижу сейчас себя как будто со стороны: вот я подхожу к колоколу и узнаю из таблички, намертво прикрепленной к одной из опор, что колокол в своё время висел на одной из колоколен собора Парижской Богоматери. И всё, без подробностей. Подробностей, казалось мне, не сохранилось.

Но тут знакомая девочка из архива (в то время я любил девочек не только архивных, но и библиотечных, всех, кто набивал мою башку знаниями различного толка!) сказала:

— А у нас, в севастопольском городском архиве, хранятся любопытные документы, как раз проливающие свет на судьбу херсонесского колокола.

— Иди ты!

Нет, никуда я свою девочку не посылал, таким образом мой скудоумный язык выражал восхищение.

И — точно! Есть подтверждающие документы!

Удивительной оказалась у колокола судьба. Он был отлит на старинном русском заводе. Висел на колокольне Херсонесского монастыря и был «пленён» французами в первую оборону Севастополя 1854-1855 годов. Вывезен во Францию и подвешен на одной из башен Нотр-Дам де Пари….

Да-да, чёрт меня побери, на одной из колоколен собора Парижской Богоматери, на той самой колокольне, которая видна из незакрытой стены ресторанчика, в котором я ем, пью, закусываю со своими близкими, женой Анной, Юрой Кучером, тем самым Юрой, который в киевской амосовской клинике делал мне операцию на сердце и который сейчас живёт в Германии, и не просто живёт, а работает, оперирует (в частной клинике, которая обслуживает весь мир. Моего Юру даже американцы знают, консультируются с ним!). Юра и его жена Людмилочка, тоже действующий врач, и оплатили нашу поездку в Париж, а то когда бы мы сюда попали?!

Конечно, за общим столом я тоже пытался поведать историю севастопольского колокола, но так как я рассказчик никудышный (умел рассказывать когда-то, приняв на грудь «ерша» — водки с пивом), то слушали меня более из вежливости, чем из любопытства.

— Ты лучше напиши, напечатай и пришли нам!

На том и порешили. Просьбу «автобусной» команды (а в автобусе были представители многих стран Европы и Азии) я и выполняю сейчас…

Другие статьи этого номера