«Живя тут, мы сами должны быть великанами…»

"Живя тут, мы сами должны быть великанами..."

В русском драматическом театре им. А.В. Луначарского сыграли премьеру — «Вишневый сад» Антона Павловича Чехова.Цель театра во все времена была и будет:

держать зеркало перед природой,

показывать доблести ее истинное лицо

и ее истинное — низости,

и каждому веку истории — его неприкрашенный облик.

Шекспир, «Гамлет».

* * *

Признаться, шла смотреть с опаской: не люблю, когда режиссеры занимаются «отсебятиной» и редактируют тексты классических произведений по-своему. Приравниваешь себя к гениям? Пиши сам, создавай свои шедевры…

А классика — потому и классика, что она актуальна всегда, во все времена. Нет ничего современнее классических произведений, поскольку их авторы сумели постичь важнейшие нравственные, духовные проблемы человечества, те вечные вопросы, которые испокон веков терзают человеческие души… Ведь сущность человеческая неизменна. А технический прогресс вовсе не означает эволюцию духа: каждый человек начинает путь к совершенствованию собственной личности самостоятельно. И далеко не каждому удается не сбиться с этого пути — слишком он тяжек. Гораздо проще сойти на тропинки малодушия, лжи, подлости, низости, трусости, предательства, лености ума, духовной слепоты…

«Чтение позволяет нам не стать истинно современными людьми» — глубочайшая мысль заложена в этом высказывании Г.Б. Честертона. Думается, речь идет о нравственных законах бытия, о том, что изначально является основой развития человеческой личности. Когда о них забывают, когда стремление к нравственным идеалам сменяется ценностями потребительского общества, тогда человечество заходит в тупик, в котором остаются загаженные подъезды, изуродованный ландшафт и целые зоны экологического бедствия… Вот почему навсегда останутся современниками Эсхил, Софокл, Шекспир, Мольер, Островский, Грибоедов, Гоголь, Булгаков… и, конечно же, Чехов.

На мой взгляд, чрезвычайно важно, чтобы классические постановки не сходили с театральных подмостков. Особенно это важно для молодых, кто только нащупывает свои жизненные пути. Они должны осознать, что хронотоп — явление второстепенное. Вечными остаются вопросы жизни и смерти, любви и нравственного выбора. Именно театр может поднять все эти вопросы до самой высокой планки, он учит мыслить, рождает способность к анализу бытия, к поиску ответов на вопросы «Кто я?» и «Зачем на земле этой вечной живу?» Театр и только театр способен стереть временные и пространственные барьеры, оставив в реальности лишь сильные эмоции, лишь то чувство, которое древние греки нарекли катарсисом…

«Вишневый сад» — последняя пьеса Антона Павловича Чехова. Ее можно рассматривать как итоговое произведение для всей русской литературы XIX века. 113 лет мир ставит «Вишневый сад». Может быть, для того, чтобы каждое поколение всмотрелось в него, как в зеркало, увидело себя и свой век без прикрас и сумело прочесть то пророчество, которое вложил в свое произведение великий драматург…

Почему «Вишневый сад» Чехов обозначил как комедию? Споры по этому вопросу не прекращаются и по сей день. И чаще «Вишневый сад» ставят как драму. Однако, если вглядеться во все произведения Чехова, то можно понять своеобразие трактовки Чеховым жанра «комедия». По меткому определению русской писательницы и поэтессы Тэффи, традиционный обличительный пафос — «смех сквозь слезы» — в поэтике Чехова сменяется «смехом вместо слез».

Не знаю, удивляться этому или нет, но, на мой взгляд, молодому режиссеру Тарасу Мазуру авторская трактовка удалась вполне: тончайшая чеховская ирония пропитывает весь спектакль. Восхищает и бережное отношение режиссера к первоисточнику: он ни на йоту от него не отступил. Замечательно и то, как точно, уместно и своевременно расставлены в спектакле акценты, позволяющие не просто проводить параллели, а соединять прошлое и настоящее. И это еще один комплимент Тарасу Мазуру. Известно, что образ вишневого сада является центральным в пьесе Чехова, он образуется лейтмотивами различных временных планов, представленных персонажами произведения. Почему так?

А давайте со вниманием обратимся к речи Лопахина.

«Если вишневый сад и землю по реке разбить на дачные участки, — говорит он, — и отдавать потом в аренду под дачи, то вы будете иметь самое малое двадцать пять тысяч в год дохода. Вы будете брать с дачников самое малое по двадцати пяти рублей в год за десятину».

Известный театральный критик Александр Минкин подсчитал, что поместье Раневской — это больше тысячи ста гектаров. Кроме сада и «земли по реке», у них еще сотни десятин леса. «Но тут не просто арифметика, — пишет Минкин. — Тут переход количества в качество. Это такой простор, что не видишь края. Точнее: всё, что видишь кругом, — твое. Всё — до горизонта. Если у тебя тысяча гектаров — видишь Россию. Если у тебя несколько соток — видишь забор. Бедняк видит забор в пяти метрах от своей лачуги. Богач — в ста метрах от своего особняка. Со второго этажа своего особняка он видит много заборов. Наш привычный пейзаж — стены домов, заборы, рекламные щиты.

Тысяча гектаров — это иное ощущение жизни. Это твой безграничный простор, беспредельная ширь. …Почему Раневская и ее брат не действуют по такому простому, такому выгодному плану Лопахина? Почему не соглашаются? Кто играет — что это они из лени, кто — по глупости, по их неспособности (мол, дворяне — отживающий класс) жить в реальном мире, а не в своих фантазиях. Но для них бескрайний простор — реальность, а заборы — отвратительная фантазия».

Вот и Чехов писал Немировичу-Данченко (22.08.1903 г.): «Декораций никаких особенных не потребуется. Только во втором акте вы дадите мне настоящее зеленое поле и дорогу и необычайную для сцены даль». Даль — это когда перед тобой бескрайние просторы, это когда душу наполняют высокие чувства.

Вот еще одна ключевая фраза, вложенная в уста Лопахина: «Господи, ты дал нам громадные леса, необъятные поля, глубочайшие горизонты, и, живя тут, мы сами должны бы по-настоящему быть великанами…»

Вот потому-то у Чехова вишневый сад — это олицетворение прекрасного творения природы, которое должен сохранить человек. Его утрата обедняет человеческую жизнь, уничтожает духовность. Это тот нравственный критерий, который определяет и действия наших современников, нас с вами.

И жутко сегодня звучат пророческие слова Лопахина: «До сих пор в деревне были только господа и мужики, а теперь появились еще дачники. Все города, даже самые небольшие, окружены теперь дачами. И можно сказать, дачник лет через двадцать размножится до необычайности».

А ведь и размножились — «до необычайности». Они везде. Это не великаны, а «дачники» принимают решения во властных коридорах — с высоты своих дач…

Смотришь на сцену, а перед глазами — обезображенный «вершинами успеха» город, когда-то бывший цветущим и процветающим; побережье, застроенное дачами за высоченными заборами с колючей проволокой; погребенные под ними реликтовые можжевельники и фисташки, тысячелетнюю жизнь которых обрубили топоры размножившихся «дачников». А еще вспоминается волшебное дерево у театра, возле которого ходил ученый кот, нашептывая сказки на радость детям. Увы! «Дачники» не способны сказку сделать былью… Великаны их пугают. Поэтому и разрушают все, что так было дорого нашему сердцу, поэтому и не смолкает звук топора…

Не удержусь, процитирую еще раз Минкина, уж больно хорошо сказал, в точку: «Кто-то хапнул землю, а у нас пропала Родина. Пропал тот вид, который формирует личность больше, чем знамя и гимн… Заборы выше, чувства ниже».

Чеховская трактовка пьесы в постановке Тараса Мазура позволяет увидеть персонажи в несколько другом свете, не так, как привычно подавались они и на подмостках сцены, и в учебной литературе. И Любовь Андреевна Раневская, которую сыграла актриса Алла Салиёва без надрыва, истерики, ненужной экзальтации, предстает перед зрителями натурой ранимой, нежной, любящей и несчастной. И прекрасен ее монолог, обращенный к Пете Трофимову:

«Какой правде? Вы видите, где правда и где неправда, а я точно потеряла зрение, ничего не вижу. Вы смело решаете все важные вопросы, но скажите, голубчик, не потому ли это, что вы молоды, что вы не успели перестрадать ни одного вашего вопроса? Вы смело смотрите вперед, и не потому ли, что не видите и не ждете ничего страшного, так как жизнь еще скрыта от ваших молодых глаз? Вы смелее, честнее, глубже нас, но вдумайтесь, будьте великодушны хоть на кончике пальца, пощадите меня. Ведь я родилась здесь, здесь жили мои отец и мать, мой дед, я люблю этот дом, без вишневого сада я не понимаю своей жизни и если уж так нужно продавать, то продавайте и меня вместе с садом».

А ведь и продают. Всюду, куда ни глянь: «Продажа, продажа, продажа…»

Карикатурен и жалок образ Петра Трофимова в исполнении Юрия Михайловского.

Обычно его трактуют как прообраз будущего революционера, этакого борца за идею, за абстрактную справедливость. Он и говорит лозунгами: «Человечество идет вперед, совершенствуя свои силы. Все, что недосягаемо для него теперь, когда-нибудь станет близким, понятным, только вот надо работать, помогать всеми силами тем, кто ищет истину. У нас, в России, работают пока очень немногие… Есть только грязь, пошлость, азиатчина…»

При всем при этом сам он — «вечный студент», даже не способен окончить университет. Это в 26 лет!

Трофимов. Человечество идет к высшей правде, к высшему счастью, какое только возможно на земле, и я в первых рядах!

Лопахин: — Дойдешь?

Трофимов: — Дойду. Дойду или укажу другим путь, как дойти.

Немудрено, что Раневская бросает ему слова: «Надо же учиться, надо курс кончить. Вы ничего не делаете, только судьба бросает вас с места на место, так это странно…»

Для нас с высоты нашего времени это уже не странно. Профессиональные болтуны размножились так же, как и «дачники». Они куда угодно дойдут, лишь бы ничего не делать. И под крылом правящих партий дослуживаются до профессоров околовсяческих наук, долбя бессмысленные мысли с высоких трибун, указывая путь в никуда…

И вовсе не случайно Петя при встрече кланяется Раневской в пояс. При всей его наружной свободе он, как и все фанатики, зависим, ограничен, а потому не свободен внутренне.

Великолепен любовный треугольник: Дуняша (Ольга Лукашевич), Епиходов (Евгений Журавкин), Яша (Сергей Колокольцев). Но если образы Епиходова и Дуняши выписаны с мягким юмором, то лакей Яша симпатию определенно не вызывает. Наглый и вороватый, презирающий свою мать, сам невежественный, он, тем не менее, кичливо произносит: «Насмотрелся на невежество — будет с меня». «Страна необразованная, народ безнравственный», — оценивает «лакей». А мы, в свою очередь, можем заметить, что такие «лакеи» также размножились и процветают в изобилии…

Вообще, надо сказать, актерский состав подобран так, что не взывает никакого диссонанса. Каждый на своем месте и соответствует возрасту персонажей пьесы, что немаловажно для слаженной игры артистов и гармонии зрительского восприятия.

Раневской — не больше 35. (Как известно, эту роль Чехов писал для своей жены Ольги Книппер-Чеховой, которой на тот момент было 35 лет). Молод и энергичен Лопахин, безнадежно в нее влюбленный. Вальяжен, ленив, болтлив и всегда слегка пьян Гаев (Сергей Санаев). Дочери молоды и прелестны, а старый Фирс (Борис Чернокульский) трогателен до слез.

А такой Шарлотты, какую феерически изобразила Ирина Демидкина, думается, не было ни в одном «Вишневом саде»!

Органично вписываются в действие сценография спектакля (художник — Ирина Куц, художник по свету — Дмитрий Жарков), музыкальное оформление (Борис Люля) и то, что называется режиссерскими находками: «плавающее окно», через которое, символически глядя в зал, Раневская и компания любуются вишневым садом, и прозрачный занавес в последней сцене, за которым — одинокий Фирс с его воспоминаниями-образами о минувшей жизни…

А теперь о главном действующем лице.

Чехов — Ольге Книппер. 30 октября 1903. Ялта.

«Роль Лопахина центральная. Если она не удастся, то, значит, и пьеса вся провалится. Лопахина надо играть не крикуну; не надо, чтобы это непременно был купец. Это мягкий человек».

Чехов — Станиславскому. 30 октября 1903. Ялта.

«Когда я писал Лопахина, то думалось мне, что это ваша роль. Лопахин, правда, купец, но порядочный человек во всех смыслах, держаться он должен вполне благопристойно, интеллигентно, не мелко, без фокусов. Эта роль, центральная в пьесе, вышла бы у вас блестяще».

Почему ключевые фразы пьесы принадлежат именно Ермолаю Лопахину? Почему Чехов считал эту роль центральной?

Возможно, что Лопахин — это сам Чехов? Мягкий, интеллигентный, порядочный…

Лопахин неоднократно вспоминает о своем трудном детстве, Чехов писал о себе: «В детстве у меня не было детства».

Чехов — Эртелю. 11 марта 1893. Мелихово.

«Мой дед и отец были крепостными у Черткова».

Лопахин (Раневской): «Мой отец был крепостным у вашего деда и отца… Я купил имение, где дед и отец были рабами…»

Чехов мечтал купить имение. И купил Мелихово со 160 десятинами леса. Его поместье было на реке Лопасня. Не от этого ли названия родился Лопахин?

Роль Лопахина неоднозначна и многопланова (впрочем, как и другие).

В спектакле Тараса Мазура её блестяще сыграл Евгений Чернорай.

Очевидно, Лопахин — это человек, способный на глубокое, сильное чувство. Он не способен кривить душой (судя по отношениям с Варей), он щедр (предлагает Пете деньги), «сверх долга надавал девяносто», то есть практически обеспечил безбедное существование семье Раневской. И самое главное — он единственный, кто трудится не покладая рук: «Когда я работаю подолгу, без устали, тогда мысли полегче, и кажется, будто мне тоже известно, для чего я существую».

Но не смог завоевать сердце любимой женщины…»

И нет радости в его дикой пляске, и пропитан горечью и досадой призыв: «Приходите все смотреть, как Ермолай Лопахин хватит топором по вишневому саду, как упадут на землю деревья!»

Но позвольте, ведь накануне он радовался, что «купил имение, прекрасней которого ничего нет на свете»!

«У тебя тонкие нежные пальцы, как у артиста, у тебя тонкая, нежная душа…» — говорит Лопахину Петя.

Ну не может человек с тонкой и нежной душой быть хищником! Тогда что это? Муки ревности? Реакция на несбывшиеся надежды?

Вопросы, вопросы, вопросы… Таков Чехов. Он их ставит, а мы должны сами отыскивать ответы на них.

В пьесе Чехова в конце последнего действия слышен звук топора, а в спектакле Мазура его нет.

Почему? Лопахин получил шанс? А действительно, зачем уничтожать прекрасное, тем более своё?

Возможно, именно ему Чеховым предназначено насадить сад, «роскошней этого», и превратить всю Россию в сад, ведь «земля велика и прекрасна». Поэтому и роль ему определена центральная.

Есть ли у нас сегодня люди, способные превратить наш город в сад? Есть, конечно, но ведь не дадут «дачники»…

Другие статьи этого номера