Иван ВИТАЛИ: жизнь, отлитая в бронзе

Иван ВИТАЛИ: жизнь, отлитая в бронзе

Сегодня — 220 лет со дня рождения этого замечательного русского скульптора-монументалиста, современника Пушкина и Лазарева, создавшего их превосходные бюсты.ДОСТОЙНЫЙ ДОСТОЙНОГО

…Он знал, что конец вообще-то близок… Болезнь, правда, подкралась коварно, совсем незаметно, хотя и выдавала себя спазмами кашля по ночам. Но, как и в былое время, всходило солнце, вселяя бодрость, насмешливое утро обещало быть замечательным, и он продолжал жить почти по Шекспиру: «Работа, которую мы делаем охотно, исцеляет боли…» Почти — потому что Иван Петрович Витали в мыслях одушевлял многое из давно задуманного, а вот на дело сил уже не хватало.

…В тот октябрьский полдень 1854 года всхрапнула на мостовой лошадь, из кресла в подъехавшем экипаже неспешно сошел на землю степенный чиновник в шинели с меховой опушкой, и Витали увидел, что он направляется к подъезду его особняка на Чистых прудах.

«Кому же это я понадобился?» — мелькнула мысль.

Слуга открыл дверь, коротко и почтительно на что-то ответил гостю и доложил через минуту: «Сударь, к вам от Его Императорского Величества».

Иван Витали одернул халат, привстал из кресла, взволнованно вытер испарину на висках.

А чиновник уже входил в гостиную.

— Милостивый государь, я по поручению от Его сиятельства министра императорского двора Николая Александровича Мотовилова, — сказал гость.

Витали кивнул, а чиновник пояснил суть визита: «Его Императорское Величество весьма опечален вестью о гибели в Севастополе славного адмирала Корнилова, и государь дал указ достойно отметить героя. Именно вам соизволено приступить к проекту памятника Владимиру Алексеевичу Корнилову».

…После ухода камергера Витали долго держал в руке казенную бумагу и никак не мог собраться с мыслями. В ушах все еще звучали слова сановного гостя: «Так мы ждем-с вас, милостивый государь, с черновым проектом к 1 декабря…»

— Какая жаль! — первое, что подумал Иван Петрович, наконец осознав суть всего произошедшего. Как и все русские люди, он в этом году с неустанной тревогой следил по газетам за трагическими событиями в осажденном Севастополе. А гибель адмирала Корнилова просто потрясла его. Если бы вернуть силы, если бы вернуть силы…

Однако цунгцванг, говоря языком его любимых шахмат, уже удобно расположился в кресле напротив него.

И ему как-то ассоциативно вдруг вспомнился его отец — лепщик итальянского происхождения, давно осевший на российской земле. Уже на исходе жизни он упал с лесов, сломал руку и, не имя возможности ваять, часто повторял слова своего знаменитого земляка Данте: «Нет большего мучения, чем о поре счастливой вспоминать…»

А потому мысли, гонимые воспоминаниями, терзали сердце старого скульптора. И — как бы отдушина — всплыл в памяти цветущий май 1835 года, когда из Греции в Россию вернулся его уже тогда знаменитый друг художник Карл Брюллов, которого буквально распирали впечатления от незабываемого возвращения морем домой на бриге «Фемистокл» под командованием капитана Владимира Корнилова.

Карл Брюллов уговорил тогда молодого офицера, который, будучи мичманом, весьма отличился в Наваринском сражении, позировать, и теперь, когда надо было выполнять волю императора, сделанный Брюлловым портрет Корнилова снял бы многие проблемы при создании памятника героическому адмиралу…

Снял бы, но, увы, тому не суждено было сбыться. Летом 1855 года Иван Витали скончался. (Рано, конечно, покинул он этот мир, если учесть, что по признанному мировой статистикой факту на родине предков Витали — в Тоскане — издавна регистрируется рекордное число мужчин-долгожителей). Ушел или был все-таки отравлен и сам император Николай I. И лишь через четыре десятилетия, когда Севастополь сумел наконец оправиться от ран, нанесенных в ходе Крымской баталии целой сворой европейских государств, на одноименном бастионе Малахова кургана был воздвигнут памятник В.А. Корнилову. Но делали его уже другие люди.

…Когда этот материал уже был закончен и сдан на верстку, из Санкт-Петербурга, из Военно-морского музея России, пришло неожиданное известие. Мы связывались там с ведущим методистом Андреем Руденко примерно месяц назад, и он обещал кое-что прозондировать относительно нюансировки обстоятельств выполнения вышеозначенного императорского указа.

И вот что выяснилось. В музейной описи сверенных после войны фондов за 1951 год обнаружилась расплывшаяся от времени строка: «Модель памятника Корнилова. Середина XIX века». Ящик, где среди прочих артефактов хранится эта реликвия, подлежал осмотру и сверке в конце 2015 года, но ввиду актуальности севастопольской темы Андрей Станиславович, как он выразился, надеется лицезреть эту небольшую гипсовую реликвию уже в скором времени. Есть все предпосылки к тому, что умирающий скульптор, собрав в кулак последние силы, все-таки сумел создать небольшую сигнальную модель памятника В.А. Корнилову — таким, каким он себе его представлял. А уж интерес севастопольцев к новому варианту памятника прославленному нашему адмиралу, если, конечно, все подтвердится, не подлежит ни малейшему сомнению…

…Однако вновь вернемся в Москву, в осень 1854 года. Севастополь не сходил с уст всех россиян, и скульптору Витали припомнился опять же май, но уже 1840 года, Санкт-Петербург. Здесь он получает предложение создать бюст главного героя Наваринского сражения, прославленного флотоводца и мореплавателя М.П. Лазарева. Военный губернатор Севастополя и Николаева приехал весной в Санкт-Петербург на юбилейное заседание Русского географического общества, и потому представился хороший повод сделать его бюст, что и было предложено ставшему уже тогда весьма почитаемым скульптору Ивану Витали. Он справился с задачей в очень сжатые сроки — за две недели, и спустя месяц гипсовый бюст знаменитого адмирала уже украшал одну из ниш библиотеки Морского собрания в Санкт-Петербурге. Где он сейчас — никому, правда, неведомо…

«УВИТЫЙ ЛАВРАМИ…»

Иван Петрович Витали обессмертил себя сотнями замечательных творений. Он никогда не работал «на склад». И до сего дня радуют глаз на Триумфальных воротах в Москве его колесница «Славы», каскад фонтанов на Театральной площади, а Исаакиевский собор в Санкт-Петербурге украшают триста(!) статуй и рельефов Витали и его учеников. Подолгу простаивают в Эрмитаже россияне и зарубежные гости северной столицы, любуясь Венерой работы Ивана Витали, — он ей отдал два года жизни…

И все же особое место в творческом наследии Мастера занимают два прекрасных скульптурных портрета Александра Сергеевича Пушкина, которые, по оценкам современников Поэта и более поздних ценителей искусства, наиболее верно передают не только истинные пропорции и характерные черты внешности великого Поэта, но и его духовную, провидческую суть, подвижническую, порывистую, пламенную доминанту его натуры…

Как же создавались Иваном Витали портреты Поэта? Этот русский итальянец давно лелеял мечту познакомиться с А.С. Пушкиным и увековечить его, а по большому счету — и себя. Однажды он был даже приглашен на субботнее собрание у Василия Жуковского, где предполагалось, что ученики академика А.Г. Венецианова сделают зарисовки с приглашенных знаменитостей. Позже выяснилось, что был на этой встрече и А.С. Пушкин. Однако Витали по роковой сцепке ряда обстоятельств так и не смог вырваться в Царское Село, где обихаживал гостей любезный хлебосол Василий Жуковский, и потом очень долго жалел об этом.

Но в самом начале мая 1836 года его заветное желание все-таки осуществилось. Из Италии в Москву буквально на днях вернулся его друг Карл Брюллов, который давно дал Витали согласие на изготовление своего бюста. Чтобы продуктивнее шли натурные сеансы, Карл Брюллов на время остановился в доме у Ивана Петровича, который квартировал тогда на Кузнецком мосту.

Предположительно в десятых числах мая в дверь квартиры Витали постучали, и на пороге возник невысокого роста человек в бекеше и цилиндре. Писатель и переводчик И.И. Панаев примерно в это время так характеризовал А.С. Пушкина: «Одет без претензий, даже небрежно, с курчавыми белокурыми волосами, с несколько арабским профилем, толстыми выдающимися губами и необыкновенно умными и живыми глазами…»

Витали, отворив дверь, мог бы свое первое впечатление описать словами того же Панаева, добавив: «Сердце мое обмерло…»

Визит Пушкина продолжался недолго. Он очень хотел повидать Брюллова, который, конечно, не преминул представить его хозяину дома, и оживленно углубился в беседу с Карлом Павловичем. В частности, обсуждался вопрос о сюжете будущей картины Брюллова из жизни Петра I.

Уже провожая гостя, Брюллов, полагая, что такой момент просто грех упускать, выразил надежду, что Александр Сергеевич даст свое согласие на лепку Иваном Витали его бюста. Но Пушкин сослался на занятость в связи с хлопотами на вторичный заказ гравюры Николаю Уткину, выполнившему в свое время из стали нагрудный портрет Поэта для журнала «Современник», и откланялся.

Но истинная суть отказа, в достаточной степени огорчившего Ивана Витали, состояла в том, что Пушкин питал особые, негативные чувства к изображению своей внешности, и, в частности, это касалось поясных портретов из металла или мрамора. 14 мая 1836 г. он писал жене из Москвы: «Здесь хотят лепить мой бюст. Но я не хочу. Тут арапское мое безобразие предано будет бессмертию во всей своей мертвой неподвижности».

Об этой почти болезненной щепетильности к тому, что кисть или резец еще больше подчеркнет далекие от идеала черты «потомка негров безобразных», свидетельствуют строки Поэта, который, плывя на пароходе в Кронштадт с английским художником Д. Доу, сделал ему в общем-то шутливое поэтическое замечание:

Зачем твой дивный карандаш

Рисует мой арапский профиль?

Хоть ты векам его предашь,

Его освищет Мефистофель.

А по поводу знаменитого полотна О.А. Кипренского Поэт выразился более чем самокритично:

Себя как в зеркале я вижу,

Но это зеркало мне льстит…

Надо отметить, что Иван Витали был по жизни человеком с импульсивным, целеустремленным, истинно итальянским характером, он любил мечту подводить вплотную к реальному делу и в конце концов завершать его. Так вышло и с натурным портретом Александра Сергеевича. Не успела захлопнуться дверь за гостем, как Витали не мешкая вытащил белые листы ватмана и в течение получаса набросал по памяти не менее дюжины зарисовок в разных ракурсах неподражаемого лица Поэта. Не прошло и года, как эти листы были вынуты на свет Божий, и в Москве, в Воротниковском переулке, в доме ближайшего друга А.С. Пушкина — отставного корнета лейб-кирасирского полка Павла Воиновича Нащокина — с февраля по апрель 1837 года Витали лепит бюст Великого Поэта, дополняя кое-какие штрихи деталями с посмертной пушкинской маски.

В течение десяти-двенадцати сеансов Павел Нащокин терпеливо дает советы скульптору, чтобы совместно добиться правдивого изображения облика их великого современника.

В конце 1837 года портрет был готов. И если скульптор С. Гальберг, тоже создавая в это время пушкинский бюст, так и не смог отойти от гипертрофических реалий посмертной маски Поэта, то творение Ивана Витали пришлось весьма по вкусу его современникам. Именно в нем были талантливо отображены страстность натуры Поэта, героика его замечательной исторической личности, интеллектуального атланта эпохи. Именно здесь выпукло предстают перед зрителем подчеркнуто не залакированные приметы горечи и безысходности последних двух лет жизни Поэта. Это выражалось в трагических складках на лбу и у рта, в заметных мешках под глазами. И в то же время в скульптуре отсутствует некий поэтический флер, диссонансы черт пушкинского лица вполне узнаваемы знакомыми и друзьями Поэта. Вот почему именно эта работа Ивана Петровича Витали считается венцом всей прижизненной портретистки А.С. Пушкина, великого сына великой нации.

…В контексте нашего повествования, из которого следует, что именно благодаря мастерству скульптора Витали до нас, далеких потомков, было донесено истинное представление о неординарной внешности Великого Поэта, следует упомянуть и вот о чем. В ходе работы над бронзовой скульптурой Пушкина Иван Витали как-то в беседе с Нащокиным узнал, что буквально в конце 1836 года Пушкин как бы между прочим показал по случаю своему другу набросок автопортрета с надписью «Патриарх А.П.». Характерно то, что на этом рисунке голову поэта обрамляет лавровый венок. Уж поистине увенчать чело надлежит только тому, у кого оно есть…

После информации, полученной от Нащокина, мысль о том, чтобы изваять второй бюст Пушкина, но уже именно с лавровым венком на голове, пришла и уже не покидала Витали в течение нескольких лет, пока он не осуществил-таки свой замысел: в середине 1842 года мраморный бюст Пушкина с лавровым венком был все-таки им создан…

И тут на суд читателя представим следующее любопытное умозаключение. Вероятно, скорее всего под давлением тяжких житейских обстоятельств и в результате выношенных в сердце раздумий об истинном — великом своем месте на народном подиуме и предназначении Поэт решил вот так, не напоказ, а исключительно для личного употребления водрузить себе на голову лавровый венок, верно ощущая уже совсем рядом силуэт Дамы с косой. И это естественно: он как бы реально уже подводил черту под своей жизнью.

Но не все так просто. Провидец Пушкин, на наш взгляд, давным-давно дал оценку своему величайшему вкладу в сокровищницу мировой культуры, а в первую очередь — отечественной словесности. Иначе зачем на полях черновика рукописи поэмы «Гасуб» (1829 г. — Авт.) он рисует автопортрет в… том же лавровом венке. Так что Александр Сергеевич вообще-то почти не сомневаясь, уже тогда задумывался над тем, кем он предстанет перед человечеством, отойдя в Вечность.

Но причем же здесь ремарка «почти не сомневаясь?» А дело в том, что многие из исследователей и создателей Пушкинианы на протяжении почти 180 лет почему-то так и не обратили внимания на следующий, вобщем-то знаковый нюанс: на автопортрете 1829 года над лавровым венком уверенной рукой Пушкина поставлен… игривый вопросительный значок. Маленький такой, но жирный. Значок, тут же решительно зачеркнутый по вертикали. Как графический синоним общеизвестной пушкинской сентенции: «К чему холодные сомненья?»

…После сделанных Иваном Витали двух замечательных бюстов А.С. Пушкина минуло три десятка лет, прежде чем на иконографическом горизонте Пушкинианы не замиражились наконец достойные истинного облика Поэта прекрасные художественные полотна и скульптурные изваяния, созданные художниками конца XIX — начала XX веков. И в лучших из этих работ, по признанию целого ряда авторитетных искусствоведов и критиков, проявилось незримое влияние двух скульптурных портретов авторства Ивана Витали. Речь идет об оригинальных произведениях Н.А. Рамазанова, М.М. Антокольского, Л.Е. Дмитриева-Кавказского, В.И. Шухаева, Ю.Г. Петросяна и, конечно же, о замечательном скульптурном ансамбле М.О. Микешина, явившего миру своего Пушкина, внутренне раскованного, смело устремившегося в будущее, занявшего явно лидирующее место в композиционном шедевре «Тысячелетие России».

…Еще будучи совсем юным лицеистом, Поэт писал, опосредованно обращаясь, наверное, и к видным деятелям искусства своего времени, и к нам, детям Земли XXI века:

Быть может — лестная надежда! —

Укажет будущий невежда*

На мой прославленный портрет

И молвит: «То-то был поэт!»

Не был. А есть и будет существовать в благодарной памяти народа, пока обретается в своем вековечном неупокое Земля Русская.

На снимках: знаменитые бюсты: А.С. Пушкин (в бронзе, Государственный Русский музей) и с лавровым венком (мрамор, Пушкинский Дом).

*Во времена А.С. Пушкина слово «невежда» несло оттенок «отрок».

Другие статьи этого номера