Лепестки «золотой розы»

Лепестки "золотой розы"

Калужская Таруса расположена на 101-м километре от Москвы. По всем статьям глухой приокский городок подошел для разрешения на жительство подальше от столицы людей, с точки зрения ушедших в историю властей, неблагонадежных — прежде всего из числа представителей творческих профессий. После отбытия незаслуженного наказания в Тарусе долгие годы жили Николай Заболоцкий, Ариадна Эфрон, Аркадий Штейнберг… Одно время в знак солидарности с собратьями по духу здесь поселилась Белла Ахмадулина. Под напором нелегких испытаний дороги приводили сюда Иосифа Бродского, Наума Коржавина, Юрия Казакова, Булата Окуджаву… Список людей, ярких, талантливых может быть очень длинным.
В качестве по существу ссыльного в нем вполне мог оказаться и Константин Паустовский. Только мировая известность помогла выдающемуся писателю выжить, но горечь опалы его никогда не покидала. Тем не менее Тарусу как место для напряженной литературной работы в полном уединении вдали от суеты огромного города Константин Георгиевич избрал сам. Она целиком отвечала двум его простым требованиям. Городок раскинулся среди лесов на приличном от железной дороги расстоянии. Тут также, отложив в сторону на часок-другой перо и рукопись, предоставлялась замечательная возможность посидеть с удочкой в руке хоть на берегу полноводной Оки, хоть на обрыве говорливой Таруски.
Улицы в Тарусе носят идеологически выверенные названия. Домик Константина Паустовскго расположен в самом начале Пролетарской. Нынче заглянуть сюда имеем два повода. Далеко не самый величественный, но самый известный в городке дом наконец обрел статус музея. В теплое время года в нем проводит дни падчерица писателя Галина Арбузова. В нынешнем году «Галке-солнышку», «милой Галке», «Галке-прелести», «милой и единственной Галке», как при жизни Константин Паустовский называл Галину Алексеевну, исполнилось 80 лет.

У НАС ОН МЕЧТАЛ ЖИТЬ…

— Считай, до сих пор Тарусский домик, в котором долгие годы жил и творил мой отчим, вернее сказать, духовный отец, в документах значился как памятник культуры государственного значения, — сказала в интервью «Славе Севастополя» Галина Арбузова. — В течение уже почти четырех десятилетий после ухода из жизни его знаменитого хозяина мне и моему мужу, Владимиру Железникову (Владимир Карпович — писатель. Его перу принадлежит повесть «Чучело», по которой кинорежиссер и актер Ролан Быков поставил культовую картину под тем же названием. — Автор). В мемориальном доме удалось сохранить все в полной неприкосновенности. Нас питала надежда, что придет время, и он станет музеем, ведь постоянно мы жили, осаждаемые почитателями таланта Константина Георгиевича. Трудно было отказать им в просьбе взглянуть на рабочий стол писателя, на корешки книг его библиотеки, на картины и фотографии на бревенчатых стенах. Радостно, что наши самые смелые ожидания оправдались. В нынешнем году скромное тарусское пристанище писателя-романтика стало филиалом Московского литературного музея-центра его имени.

— На прижизненных фотографиях Константина Паустовского на самом видном месте в его кабинете зафиксированы фотопортреты Ивана Бунина, Бориса Пастернака. Рядом с ними Константин Георгиевич определил место крупноформатному черно-белому снимку античной базилики 1935 года — подарку Херсонесского музея-заповедника.

— Это не единственное свидетельство большой любви Константина Паустовского к Севастополю — городу, в котором он не только любил бывать и работать, но и мечтал жить… Музейные экскурсоводы не повторяют коллег слово в слово. У каждого складывается свой сюжет. Когда же мне выпадет случай встречать гостей музея, их внимание обращаю на трубочку с подзорной трубой капитана корабля и пухлой «Лоцией Черного и Азовского морей». Бывало, и трубу, и книгу Константин Георгиевич долго не выпускал из рук. Они напоминали ему Севастополь, о чем рассказываю посетителям музея.

Из вещей, которые мысленно возвращали писателя в любимые Крым и Севастополь, можно еще назвать кусок деревянной обшивки отмеченного в литературе фрегата «Паллада». В XIX веке на нем совершил кругосветку Иван Гончаров — «отец» Обломова. С морского дна сувенир добыл на Дальнем Востоке севастополец Вячеслав Зенцев. Изъеденную водными червями доску наш земляк доставил на московскую квартиру уже тяжело больного автора «Черного моря». «Паустовский был так взволнован этим подарком, — свидетельствует писатель Николай Черкашин, — что смерть отступила от него на несколько месяцев».

«В ТЕНИ ТЕЛЕГРАФНОГО СТОЛБА»

— Галина Алексеевна, в номере «Литературной России» за 26 февраля 1982 года под общим заголовком «И поверил в чудо…» помещена занявшая почти полтора разворота подборка писем Константина Паустовского к вашей матери — Т.А. Евтеевой. В 1949 году Татьяна Алексеевна стала женой писателя. Тогда же состоялась ваша совместная поездка в Крым. В пути Константин Георгиевич вел дневник. Некоторые записи вы приводите в статье, которая сопровождает публикацию в «Литературной России» 33-летней давности. «Чудесная бродячая жизнь, — писал, в частности, ваш отчим. — Завтрак в тени телеграфного столба… дорога, копны хлеба, потом в сизом, почти пороховом дыму — острые и первобытные горы». Как всегда, Константин Паустовский торопится изложить свои впечатления скупыми по объему, но щедрыми на эмоции фразами, как телеграмму по нынешним ценам за слово. Поделитесь, пожалуйста, подробностями о завтраке «в тени телеграфного столба».

— Дошедший до нас дневник содержит и другие записи…

— Например, эту: «Симферополь. Таня в вагоне — сверкающая, радостная, с букетом диких маков… Жизнь чудесная как выдумка… Юпитер по ночам над садом и морем, цикады, холодноватый воздух, нежность… Что-то огромное и прекрасное вошло в жизнь — навсегда».

— Константин Георгиевич и мама действительно приехали в Симферополь по железной дороге. Они неожиданно появились в окрестностях Ялты, где я проводила лето в доме маминой подруги. Возможно, приведенную вами запись Константин Паустовский сделал там, в крымской курортной столице, ведь в дневнике упоминаются и сад, и море, и цикады. День-два спустя втроем по трапу теплохода мы сошли на пристань Феодосийского порта. Тут же на автобусе отправились в Старый Крым. Здесь он внесет в дневник фразу, которую никогда не забыть: «Грин благословил бы нашу любовь». В домик создателя «Алых парусов» нас не пустили. Вдова рыцаря мечты отбывала притянутое за уши строгое наказание в местах лишения свободы. Самозваные хозяева домика, в котором Александр Степанович провел свои последние дни, похоже, испытывали тревогу от того, что число людей, проявлявших интерес к этому месту, год от года росло. На кладбище мы долго искали могилу Александра Грина. Константин Георгиевич подобрал с земли стертую наполовину ослиную подкову.

— Найденная лошадиная подкова — предвестник жизненной удачи.

— Наверное, и Константин Паустовский думал так же по поводу ослиной подковы, иначе не упомянул бы ее в дневнике. Действительно, нам сопутствовала удача. Наконец, мы нашли запущенную могилу с расколотой мраморной плитой с дорогим именем. От нее в хорошую погоду открывался вид на голубизну далекого моря, к сожалению, без алого паруса на горизонте. «Таня засыпала могилу цветами», — читаем мы в дневнике Константина Паустовского. Осуществилась давняя мамина мечта: посетить могилу Александра Степановича.

— Но где же тот телеграфный столб, в тени которого вы устроились перекусить в походных условиях?

— Честно скажу: не помню. Ведь мое первое посещение Старого Крыма состоялось больше 65 лет назад. Этот столб мог бы подпирать небо в том же старом Крыму или за его околицей. Ведь в Коктебель мы снова добирались на автомобильном транспорте. В Доме творчества писателей отказались нас поселить, так как мама и Константин Георгиевич еще не успели официально оформить свой брак. Время было строгое. Крышу над головой мы нашли у подножия Карадага в каком-то перенаселенном бараке, рядом с «коробкой» здания бывшей электростанции.

— Ее остов из камня-«дикаря» до сих пор маячит вблизи кромки моря.

— За тонкой стеной жила женщина с внушительной кучей детей. Отчим не растерялся. У самой линии прибоя он нашел кузов грузовика. Ворох заготовленной рядом душистой полыни стал нашей постелью. «Карадаг, — читаем мы в дневнике Константина Георгиевича, — кузов грузовика. Дорожка к морю. Сиреневая бухта… Дует в лицо левант, грохот прибоя… Соль на лице…»

— В этой записи есть строчка и о вас: «Строил с Галкой «порт».

— «Порт» был из прибрежных, обкатанных морем камней и песка. Набежавшей волной его смывало в пучину. Надо было начинать сначала, что забавляло и прибавляло азарта. Друзьям, знакомым Константин Паустовский настоятельно рекомендовал посетить в Коктебеле дом Волошина, его могилу на высшей точке горы Кучук-Енишар, а также поймать момент, когда в бухту в погоне за косяком рыбы заходила стая резвящихся дельфинов. На это как повезет.

— Впоследствии вы, Галина Алексеевна, не единожды сопровождали Константина Георгиевича в его поездках в Севастополь.

НЕТЕРПЕНИЕ СЕРДЦА

— Константин Паустовский очень любил Севастополь. С ним связаны многие памятные события в его жизни и творчестве. Чтобы убедиться в этом, достаточно обратиться к «Повести о жизни» — главному произведению его литературного наследия. Повесть «Черное море» написана в 30-е годы минувшего столетия в Севастополе и о Севастополе. В течение последних полутора десятков лет земного пути по совету врачей холодную пору года отчим проводил в Ялтинском Доме творчества писателей. Его поездки в Севастополь чаще были связаны с приглашениями флотского начальства. И Константин Георгиевич никогда не отказывал морякам. Так, видимо, случилось в феврале 1959 года, когда писатель выехал на главную базу Черноморского флота вместе с женой и писателем Владимиром Рудным, перу которого принадлежат такой роман, как «Гангутцы», и книги «Действующий флот», «Истинный курс». В эту вылазку в Севастополь пригласили и меня. Нас не остановили ни жестокий буран, ни сопутствующая ему колючая стужа. Ехали мимо Вознесенского храма в Форосе, через Сапун-гору. Несмотря на неважное самочувствие, Константин Георгиевич выступил на вечере, устроенном в Доме офицеров флота. К микрофону также подходили Владимир Рудный и вологодский поэт, фамилию которого сегодня не вспомнить.

— Понятное дело, Константин Георгиевич обращался к своему дневнику.

— В нем отражены посещение Графской пристани, места, где в 1922 году корреспондент «Моряка» Константин Паустовский» нашел какой-никакой приют, ожидая оказии для продолжения пути на Кавказское побережье Черного моря. Владимир Рудный запечатлел на фотографии Константина Георгиевича и меня у сохранившихся в районе Артбухты стен бывшей «Банковской гостиницы», где, к слову, и было написано «Черное море». Вечером отчима свалил очередной приступ астмы. «Утром на кладбище, — пишет Константин Паустовский в дневнике, — могилы предков». Объясняю: мама родом из Севастополя. Внимание писателя также обратили «тихий вокзал, разрушенный собор». Позже впечатления от нашей поездки лягут в основу отдельной главы, задуманной Константином Георгиевичем второй части повести «Золотая роза». Эту главу автор озаглавит так: «Непокой. Гостиница «Севастополь». Именно в «Севастополе» мы и останавливались на ночлег.

— Огорчает, что у входа в эту гостиницу нет мемориальной доски с фамилиями ее именитых постояльцев, в том числе и Константина Паустовского. Нет также и мемориальной доски на фасаде или в холле «Украины». В апреле 1963 года в этой гостинице в 206-м номере вместе с женой писатель поселится не на день-два, а на более продолжительный срок с целью сбора материалов для задуманной книги. В том же 1963 году, на сей раз в ноябре, Константин Георгиевич снова появится в «Украине»…

— Но буквально через несколько дней «скорая помощь» доставит писателя в госпиталь Черноморского флота с приступом стенокардии. Об этом мне сообщили в Тбилиси, где я гостила. Я тут же отбыла в Севастополь. Военные медики обеспечили настолько образцовый уход за не совсем обычным пациентом, что я смогла выкроить время для осмотра любимых отчимом развалин Херсонеса Таврического.

Что еще вспоминается? В один из дней пребывания Константина Георгиевича в госпитале Черноморского флота в США было совершено покушение на президента Джона Кеннеди. Больным овладело нешуточное волнение: как бы война не вспыхнула. Некоторое время он настаивал на срочном отъезде в Москву, но потом, правда, успокоился. После того, как его выписали из госпиталя, он достаточно длительное время поддерживал связь с лечащими врачами Яковом Рубановым, Ксенией Ферапоновой, медсестрой Александрой Петровной, фамилию которой память не сохранила. Константин Паустовский посылал им в Севастополь свои книги с автографами, телеграммами поздравлял с праздниками.

— Отчим дарил и вам вышедшие книги с посвящениями. Одно из них нынче стало названием выставки, оформленной к вашему юбилею: «Моей милой единственной Галке».

— Это, спасибо им, сотрудники Московского литературного музея-центра Константина Паустовского постарались, хотя я просила их воспользоваться самым скромным автографом с моим именем. Константин Георгиевич очень любил меня, и я его любила. В течение лет и лет с отчимом у меня сложилась глубокая внутренняя духовная связь. Она, в частности, до сих пор обязывает все сделанное, все поступки мерить «аршином» этого близкого человека.

— И что, между вами не происходили стычки?

— Почему же, все, как в любой семье. Как-то я собралась в дальнюю поездку. Отчим вспыхнул от того, что, собираясь в дорогу, я ничего не прочитала о городах и весях, которые предстояло посетить. В другое время он резко отреагировал на приобретенное старинное зеркало. Оно соблазнило меня орнаментом из бирюзы. Была еще история с купленным летним костюмчиком.

Константин Георгиевич был щедр. У меня сохранилась масса записок, скажем, такого содержания: «Возьми в кассе три тысячи рублей. Полторы тысячи отдашь мне, полторы тысячи оставишь себе». Проявления дурного настроения я связываю с его нездоровьем. Одно время я обитала отдельно от мамы и отчима в микрорайоне станции метро «Аэропорт». В последние 2-3 года, как по расписанию, в четыре утра Константина Георгиевича душили приступы астмы. Мама по телефону вызывала и «скорую помощь», и меня. В тяжелом состоянии он ел только из моих рук.

«МОРСКАЯ ПРИВИВКА»

Лето 1929 года Константин Паустовский, его первая жена Екатерина Загорская и сынишка Вадим провели в Балаклаве. Шесть лет спустя, в 1935 году, под впечатлением прожитых у нас дней писатель создал этапное в своем творчестве произведение. Об этом есть признание самого Константина Георгиевича: «Не без внутреннего сопротивления я порвал с чистой экзотикой и написал рассказ под названием «Морская прививка». Не будем здесь касаться личных переживаний, охвативших писателя в Балаклаве, впрочем, и они достаточно откровенно отражены в этом произведении.

Беседуя со мной, Галина Арбузова коснулась сложнейшей судьбы замысла второй части повести «Золотая роза» — еще одного этапного сочинения в литературном наследии Константина Паустовского. «На этом я кончаю первую книгу своих заметок о писательском труде, — завершает мастер первую часть «Золотой розы, — с ясным ощущением, что работа только начата и впереди ее — непочатый край».

Кажется, ничто не мешало реализации задуманного. «Начал писать «Золотую розу» — эту фразу можно прочитать в дневнике писателя. Она относится к февралю 1961 года. Об этом сообщает Константин Паустовский в письмах из Ялты жене и парижской переводчице своих произведений Л. Делекторской.

ТЕНЬ ГОГОЛЯ

В середине марта Константин Георгиевич собрал в номере Ялтинского Дома творчества писателей своих друзей на читку новых глав «…Розы». В комнате также присутствовала Галина Арбузова. «Наступило затянувшееся молчание, — вспоминает она минуты, когда отчим отложил рукопись в сторону. — Не знаю, что ожидали слушатели, но услышанное застало их как бы врасплох. Наконец кто-то сказал: «Что же, возможно, это интересно…» Остальные молчали».

«У меня читка — провал», — фиксирует 16 марта 1961 года Константин Паустовский в дневнике. Запись в дневнике 17 марта: «Утро — очень хорошее». «В это «хорошее» утро я вошла в комнату Паустовского, — вспоминает далее Галина Алексеевна, — и увидела непривычно голое, ничем не заполненное пространство его рабочего стола. «Сегодня ночью я все сжег», — просто сказал Константин Георгиевич»…

…Кто-то из побывавшей недавно в Севастополе делегации голландского общества любителей творчества Константина Паустовского не без горечи спросил нас: «Почему писатель сжег главы обещанной им второй части повести «Золотая роза»? А почему Н.В. Гоголь предал огню вторую книгу «Мертвых душ»? Кто теперь скажет? Современным писателям обзавестись бы своими печками. И не одной для каждого.

О поступке Константина Пустовского можно все-таки кое-что сказать.

По его замыслу вторая часть «Золотой розы» должна была содержать главу о силе воображения. «В последние годы Паустовский много говорил и писал о своих попытках «прорыва в новую прозу» (Галина Арбузова). «Это не рассказы в точном смысле этого слова, не очерки и не статьи. Это не стихотворения в прозе. Это «записи размышлений, просто разговор с друзьями» (К.Г. Паустовский). Черты «прорыва в новую прозу», по мнению Константина Георгиевича, уже несли его «Итальянские записки», «Ильинский омут» и некоторые другие рассказы. Автора не отпускала жажда идти дальше в непрерывных поисках новых выразительных средств в прозе. Радостно, что этапными в этом процессе стала вначале Балаклава в 1929 году, а Севастополь — ровно 30 лет спустя. Именно во вторую часть «…Розы» могла войти глава «Непокой. Гостиница «Севастополь», написанная под сильным впечатлением от пребывания К.Г. Паустовского и близких ему людей в нашем городе. К счастью, сохранился черновик этой главы. Галине Алексеевне удалось его прочитать и подготовить к публикации.

О чем говорит история этой главы? Прежде всего о высокой требовательности, которую в творчестве предъявил себе Константин Георгиевич.

…За два месяца до своей кончины в 1968 году Константин Паустовский продиктовал письмо (его нашли в столе писателя после его смерти). В нем, в частности, говорится: «Когда выйдет собрание сочинений, купите для Тани-мамы маленький домик около ее родного моря — в родном ее городе, и пусть там живет с ней кто-нибудь из настоящих друзей… Не давайте ей отчаиваться, — жизнь оборвалась у меня чуточку раньше, чем могла бы, но это пустяк в сравнении с той огромной, неизъяснимой любовью, какая была и навеки останется между нами и никогда не умрет… Да святится имя твое, Танюша!»

«В родном ее городе» — это, надо полагать, в Севастополе. До покупки ли дома было, если только Литфонду, как обнаружилось, Константин Георгиевич задолжал три тысячи рублей — сумму по тем временам значительную. Если деньги и были бы, то вряд ли Татьяна Алексеевна согласилась бы на переезд к родному морю. Большую часть отпущенных ей лет она проводила в Тарусе, на кладбище которой писатель и нашел вечный покой. Сегодня рядом с его могилой можно найти места захоронения и Татьяны Алексеевны, и их общего с Константином Георгиевичем сына Алеши. На этом же кладбище захоронены также кремированные останки первой жены писателя — Е.С. Загорской и В.К. Паустовского — сына Екатерины Степановны и К.Г. Паустовского.

* * *

В Коктебеле на могилу Максимилиана Волошина несут не цветы, а гладко обработанные морем камешки. Константин Георгиевич весьма почитал талант этого поэта, художника, критика. Вот и я привез и рассеял на могиле К.Г. Паустовского мелкие, в фасолину, камешки, собранные на берегах Черного моря у любимых писателем Коктебеля и Балаклавы.

Севастополь — Таруса — Севастополь.

На снимках: памятник писателю и его дом в Тарусе.

Другие статьи этого номера