Аллегро с огнем

Аллегро с огнем

Фильм с таким названием, вышедший в прокат в 1980 году, хорошо
известен севастопольцам. Кинолента рассказывает о том, как в июне 1941
года фашисты попытались заблокировать Черноморский флот в
Севастополе, забросав фарватер новыми сверхсекретными магнитно-
акустическими минами. Для обезвреживания этого грозного оружия была
создана особая группа профессионалов-минеров, которые ценой своей
жизни выполнили сложнейшее задание командования.
Итальянское слово «аллегро» означает «быстро, радостно, оживленно». Но
до сих пор вряд ли кто связывал его с еще одним важным для нашего
города событием с «итальянскими корнями» — прибытием в Севастополь и
гибелью символа итальянского могущества, линейного корабля
итальянского ВМФ «Джулио Чезаре» (был назван в честь Юлия Цезаря),
который после капитуляции Италии в 1943 году в ходе раздела ее флота
между союзниками по Антигитлеровской коалиции достался Советскому
Союзу и был переименован в «Новороссийск».ТАЙНА «ДЖУЛИО ЧЕЗАРЕ»

О флагмане Черноморской эскадры советского ВМФ «Новороссийск» в Севастополе вспоминают дважды: в октябре (29 октября 1955 года произошла трагедия, унесшая жизни более 800 человек: в носовой части линкора произошел взрыв, насквозь пробивший бронированный корпус судна; в 150-метровую пробоину хлынули потоки воды, после чего линкор перевернулся и затонул) и в феврале (Военно-морской флаг на линкоре был поднят 6 февраля 1949 года, а 26 февраля он прибыл на базу в Севастополь).

О линкоре «Новороссийск» наша газета писала неоднократно. Однако о причинах гибели корабля, при спуске на воду получившего девиз «Чтобы выдержать любой удар», очевидцы одной из самых больших трагедий на флоте, произошедших в мирное время, спорят до сих пор.

В один из таких памятных дней к нам в редакцию пришел высокий подтянутый седовласый мужчина. Пришел для того, чтобы, по его словам, поставить «окончательную точку» в затянувшемся споре.

— Вы принимали участие в спасательных работах? — с этого вопроса начался наш разговор.

— Да, я был на рейдовом водолазном катере «ВРД-224», — последовал ответ, после чего был включен диктофон.

«НОВОРОССИЙСК» МОЖНО БЫЛО СПАСТИ

— Мы подошли в распоряжение спасательного буксира «Карабах», который стоял рядом с тонущим «Новороссийском», — рассказал собеседник о событиях того дня. — На нем находился штаб аварийно-спасательной службы под командованием капитана 1 ранга Кулагина. На борту стояло много народа. Там же находился командующий ЧФ вице-адмирал Пархоменко. Тогда Кулагин сказал: «Если через 30 минут мы не посадим его (линкор) на мель, он перевернется!»

— То есть «Новороссийск» можно было спасти?

— Весь вопрос в том, что в аварийно-спасательной службе на каждый корабль, который имеется на ЧФ, есть вся документация по его живучести. И когда такие вещи случаются, то не надо долго думать, надо принимать решение: либо заделывать, либо спасать, либо тащить на мель. И когда Кулагин увидел, что вода уже «гуляет» на верхней палубе, то сказал, что надо немедленно тащить линкор на мель, иначе он перевернется. Но его «послали на три буквы». «Новороссийск» начал крениться. Мы срочно отдали концы и отошли.

Линкор перевернулся на левый борт. Там находилось очень много людей, которых прислали с других кораблей, аварийно-спасательные группы. Там был и личный состав — ребята, многие из которых пришли на службу недавно и даже не умели плавать. И они тонули! Это был какой-то кошмар. Кого смогли, конечно, вытащили, а остальные…

Корабль перевернулся на левый борт, торчал вверх килем. Потом притащили кессонную камеру с Морзавода, установили ее и вывели семь человек во главе со старшиной трюмной команды… Капитан 3 ранга Владислав Иванович Чертан участвовал в выводе моряков, которые остались в «воздушных мешках».

— Причины трагедии были названы сразу?

— Когда все кончилось, было организовано траление Севастопольской бухты, для чего из Балаклавы доставили опытное судно «Доротея». Наши водолазы обследовали огромную территорию. Мы с командиром как раз находились на «Доротее», там сидели взрывотехники и минеры. И они сказали, что для того чтобы сделать такую пробоину в корпусе, пробить семь палуб, надо, как минимум, 2 тонны взрывчатки. То есть рабочей была версия о том, что линкор подорвался на минах. Когда обследовали затонувшее судно, то обнаружили две огромные пробоины, которые сливались в одну. И тогда сделали заключение, что, по-видимому, взорвались сразу две донные мины общим зарядом тротила 2 тонны.

— А версия про итальянских диверсантов-подрывников рассматривалась?

— Подрывник мог притащить на себе килограммов 10-20 взрывчатки. Ну, таким зарядом диверсанты сделали бы в корпусе дырку, а не огромную пробоину.

«ТАМ ТАКАЯ «ДУРА», НА ВСЕХ ХВАТИТ!»

— После взрыва «Новороссийска» началось траление, — продолжил свой рассказ собеседник. — Дно бухты очень илистое. Гидрографы разбили бухту по квадратам 10-12 метров. У нас был хороший морской «тонец» — два камня, от которых наверх шли два поплавка. Водолаз подходил к одному камню, двигал его по грунту, потом прощупывал, что там под ним попадется, щупом, потом двигал второй конец с поплавком.

Это была ужасная работа! Холодно, концы отмерзали… Где-то уже в марте водолаз Сергей Павлов говорит нам: «Ребята, я нашел что-то такое… Такой мины я раньше еще не видел!» Доложили, пришли минеры. Нам сказали катер поставить в Стрелецкую бухту и сделать так, чтобы рядом с миной не было металлических предметов. Обследовали всех семерых наших водолазов, чтобы они были «не магнитные», после чего мы пришли в бухту (это было около Павловского мыска): все чисто, никого не было, все, что можно было, убрали! И наш водолаз Павлов пошел! Ему с собой дали несколько немагнитных чеков (типа булавок), которые надо было вставить в гидростат, чтобы, когда поднимали мину, она не взорвалась. Павлов шесть часов ковырялся на дне. У мины гидростат оказался внизу, а прибор с фотоэлементами — наверху (знали, как ставить эти мины!). И все-таки он вставил эту чеку. Потом привезли трехтонный мягкий понтон, Павлов его остропил — доложили, что готовы поднимать.

Пришел специалист из минно-торпедной службы, говорит: «Вы будьте осторожными, потому что есть неполное подтверждение разведки, что при подъеме одной такой мины взрывается вторая, которая как-то связана с первой. И здесь может быть семь таких мин». И сам ушел командовать издалека. А мы остались.

— Страшно было?

— Страх был: сидели молча, курили махорку. Потом Павлов вышел (мы его Пашей называли), встал у трапа и говорит: «Ребята, там такая «дура», на всех хватит!»

Командовал нами Владимир Прокопьевич Котов. Он говорит мне: «Ну, мех, давай воздух!» Ну я и дал воздух, и трехтонный понтон начал всплывать (водолазы умели хорошо стропить). Десять сантиметров только всплыло, остальное все осталось под водой. И знаете, при этом все говорили только шепотом, так как было страшно.

А потом мы перестали бояться. Решили, что будь что будет. И тогда Котов говорит: «Давай, мех, заводи, только потихоньку!» Подняли якорь и самым малым ходом пошли. Мина сначала притонула, а потом пошла. Все молчали и думали: «Рванет или не рванет?»

И только когда уже вышли из совершенно пустой Севастопольской бухты за Константиновский равелин, Котов и говорит: «Давайте обедать будем!» (было уже около трех часов дня).

Пообедали, потом притащили мину в Казачью бухту на полигон. Нас там уже ждали: подошли на шлюпке, взяли и потащили мину к берегу. Потом притащили стальной трос метров 800 и на машине «Студебеккер» вытащили эту мину на берег. Тогда мы на нее и посмотрели: она где-то метра два в длину и около метра в диаметре. Думали, что это простая мина, а оказалось, что секретная. Такие мины были очень «умными».

Наша мина была цилиндрической, серебристой с серо-зеленым отливом и почти что не обросла. К ней подошли минеры, которые уже знали, что делать. Они отсоединили оптический прибор кратности от взрывателя и подарили Павлову. Сказали: «Счастливый ваш корабль! Вот стоит циферблат, и на нем цифра 13. А указатель стоял уже на цифре 11. Через раз мина сработала бы на тень от судна, и вы бы подорвались».

Минеры подложили под мину заряд, мы опять ее оттащили в море, привязали шнур, отошли… При подрыве она так рванула — это было что-то страшное! Вес у ее заряда был 980 кг, а по нашему тротиловому эквиваленту — где-то полторы тонны. Взрывали мы ее в Казачьей бухте, а на улице Ивана Голубца в домах стекла вылетели.

— Вас как-то поощрили за проделанную работу?

— Павлову подарили механизм от мины, командирские часы и заплатили 500 рублей.

Но на этом дело не закончилось. Где-то через неделю около Угольной нашли такую же мину. Туда уже ходил мичман Николай Васильевич Савинов, который под водой прошел больше 16 тысяч часов. И опять мину отволокли подальше и взорвали. Говорят, когда ее вытащили, она была на 7-м взводе…

Уже потом, когда прошло время, приехал к нам человек в гражданском костюме, которого сопровождали два капитана 1 ранга. Он прошел с нами, все посмотрел. А потом сказал, что при уходе немцы поставили семь парных мин, связанных между собой тросиками. Как раз где госпитальная стенка на Корабельной стороне. Каждый тросик отходил от гидростата, и если поднималась одна мина, тросик натягивался, и взрывалась другая мина. Но, видно, за это время тросики проржавели, и нам повезло — не подорвались.

Потом мы пришли к выводу, что «Новороссийск» мог потянуть мины за тросик, и они взорвались. Поэтому и образовалась под линкором огромная овальная воронка (две воронки от мин слились в одну).

Так что итальянским диверсантам там делать было нечего, не они потопили «Новороссийск». У нас ведь в бухтах мины не только с Великой Отечественной войны, но и еще с 1905 года остались. Помню, сразу после войны был такой случай: весной мы, молодые ребята, к девчонкам бегали на танцы. Снимаемся с якоря напротив ротонды, где стояла «Ангара» (штабной корабль), а он не идет. Послали «салагу» посмотреть, что там. Он пошел, посмотрел вниз и как заорет: «Мина!» А нам эти мины так уже надоели! Кричим ему: «Да заткнись ты!» Но поздно. Сразу — вахта, начали выводить корабли. Пошел Федя Зданевич, обнаружил ящичную мину с тонной взрывчатки, остропил ее. В 22 часа наконец-то ее подняли, вытащили обычной лебедкой… В общем, тут уж не до танцев и девчонок было. Хотели даже морду «салаге» набить за то, что шум поднял.

Хочу сказать, что на траверзе Стрелецкой бухты была затоплена огромная немецкая баржа. Так вот, встал в 1952 году туда катер «ВРД-53» в апреле и только в октябре оттуда вышел. Все это время из моря мины и снаряды доставали. А катер «ВРД-224», на который я пришел работать, только при мне поднял 8 мин. А всего он поднял 15 мин. Только в Любимовке взорвали в море две мины 1905 года. Столько мин было, что до сих пор их подрывают!

Пархоменко после трагедии на «Новороссийске» только с должности сняли, судить не стали. Ему повезло. Я слышал, как те севастопольские женщины, которые утопленников принимали, говорили, что если бы его тогда поймали, то разорвали бы на куски.

Я тогда был на шлюпке со старшиной катера: пойдет водолаз, привяжет тела погибших к канату, сколько сможет, и дергает — они потом всплывают из корабля. Утопленников подтягивали к берегу, а там — похоронная команда… Помню, подтащили так к берегу одного капитан-лейтенанта, и как раз туда пришла женщина с ребенком — как она, бедная, кричала! Наверное, это была его жена.

Что вам еще сказать? Каждый должен заниматься своим делом. Если бы слушали тогда Кулагина, то могли бы спасти людей. А так сотни человек отправили на тот свет, молодых, красивых, цветущих…

Закончив свой рассказ, собеседник встал и направился к выходу. Свое имя он назвать не захотел, а настаивать я не стала. В его рассказе столько фактов, что установить личность собеседника при желании не составит особого труда. Главное — человек поделился своими воспоминаниями, ставшими уже историей нашего города. И страницы этой истории сегодня пишут люди, имеющие полное право сказать: «Я знаю, как это было!»

Другие статьи этого номера