Давид Бурлюк—трубадур российского серебряного века

Сегодня исполняется 135 лет со дня рождения многогранно талантливого, в высшей степени неординарного человека, которого (право слово, второго такого у нас нет!) современники величали «лучшим поэтом среди художников и лучшим художником среди поэтов». Давид Давидович Бурлюк оставил после себя 30 тысяч картин и этюдов, около шестисот стихотворений, целый «Эверест» эпистолярного наследия, сотни образцов художественной критики.

 

 

Его «счастливый билет»

Кем он только не был в жизни,Давид Бурлюк—трубадур российского серебряного века за что только не брался! Его интересы парадоксально колебались длиннющей амплитудой от вечной жажды перемены мест до 45-летнего «сидня на одном месте»—в Америке. Он осваивал супермодные техники живописи и искал гармонию Цвета и Слова в своих футуропоэзах. Оттачивал перо в журналистике, пробовал «на зуб» драматургию, выдал серию статей о занимательной оптике, успешно и системно… торговал сеном во время Гражданской войны, фанатично тяготел к археологическим раскопкам, выучил в «корыстных» целях три мертвых языка, отыскивая в шумерских текстах ассоциативные корни площадной брани русичей…
Однако тот «счастливый билет», с которым он навсегда вошел в галерею эпатажных мэтров российского серебряного века литературы и искусства,—это, несомненно, неутомимо бурлящий и звенящий родник таланта Давида Бурлюка как гениального импресарио и продюсера, как головного бурлака, который первый впрягся тащить тяжеленную расшиву, полную атлантов российского футуризма, против академического течения реки по имени «искусство»…
Благодаря его неуемной энергии, сердцу, полному доброты и внимания к расцветающим талантам, на российский Парнас раннего отечественного авангарда взошли и закрепили за собой легендарную славу такие замечательные реформаторы слова, как Владимир Маяковский, Велимир Хлебников, Алексей Кручёных…
Давида Бурлюка по праву считают отцом российского футуризма и эгокубизма, командором деэстетизации поэтического языка, объявившего в самом начале ХХ века «казус белли»—беспощадный бой на палубе «парохода современности» нашим столпам классики—Александру Сергеевичу Пушкину и Льву Николаевичу Толстому…

 

О глазе стеклянном замолвим слово…

…Но это, так сказать, присказка. Более наглядным примером особой эпатажно организаторской роли Давида Бурлюка в «черносотенном» параде российских низвергателей академизма в литературе и искусстве на заре ХХ века предстает некая выставка, которая состоялась в Государственном Русском музее, в корпусе Бенуа, в 2012 году. Ее организовала внучка «горлана и главаря № 1» футуристов Давида Бурлюка Мари Бурлюк-Холт, постоянно живущая в Канаде.
Эта экспозиция виртуально бурлящей энергии богемного, стильного Давида Бурлюка, алхимика слова и цвета, вернее, реакция зрителей на нее,—самая, пожалуй, непритязательная, самая правдивая рецензия на «панно» исторического наследия и значения этого человека…
Выставка была гармонично скомпонована из трех ее составляющих. Справа располагались стеллажи с поэтическими произведениями Бурлюка-поэта. Слева—около сотни его живописных полотен. Соответственно, народ лишь в числе 5-10 человек постоянно «толпился» у образчиков ну очень чудаковатой, право слово, мало-понятной современному человеку поэзии трубадура футуристов.
Ниже, конечно же, мы дадим читателю представление о ней.
Справа, у картин Бурлюка, постоянно фланировали без особо выраженного экзальтированного интереса 15-20 эстетов от камерной живописи. На беглый осмотр полотен они отводили от силы 5-7 минут.
А вот в центре, у третьего фрагмента этого литературно-художественного «винегрета», сотни людей с величайшим ажиотажно-скандалёзным интересом стремились пробиться к мемориальному уголку, где демонстрировались подлинная палитра «лучшего художника среди поэтов», его знаменитая серьга и разноцветный жилет желтомаечника футуристов, некогда безотказно вводивший в гиперстеничный транс слабонервных дамочек. Но главным хитом экспозиции являлся, конечно же, нежный каре-голубой искусственный правый глаз Бурлюка, выставленный в японской коробочке. Настоящего он лишился в семилетнем возрасте, когда брат нечаянно пульнул в сторону Додички снаряд из игрушечной пушки…
Именно благодаря отсутствию правого, родного, глаза тот, левый, с необычайной прозорливостью, с вечным напрягом в безумной жажде творчества не только своего, но и чужого, гениально распознавал ростки особого поэтического дара среди многочисленного сонма друзей и знакомых главы российского авангардистского ордера. Бурлюк как бы «накалывал на булавку» очередного носителя футуристического таланта, чтобы, всячески пестуя его, в конце концов провозгласить неофита одним из открывателей новых Территорий Смыслов. И все его визави неизменно становились впоследствии хрестоматийными образцами великих баловней русской изящной словесности, поцелованными Славой в самую макушку…

 

И это всё—о нем

Для того чтобы полнее представить себе фигуру Бурлюка-кентавра (художник плюс поэт), мы приведем несколько отзывов о нем его же современников. В различии, в перепадах мнений и проявится уникально-эстетическая суть этого удивительно негармоничного человека. Итак, вот что о нем думали и как его воспринимали в большинстве своем его же друзья (и не только).
В. Хлебников, поэт-футурист, Председатель Земного Шара: «Бурлюк кормил нас с рук. Мои «Творения» издал именно он».
Н. Асеев, советский поэт, деятельДавид Бурлюк—трубадур российского серебряного века русского футуризма: «Он был похож на дрессированного рабочего слона. Издавал книги, шумел и громил мещан. Двери его квартиры никогда не закрывались».
А. Ажбе, профессор Мюнхенской академии художеств, один из зачинателей модернизма в живописи и поэзии: «Этот удивительный, дикий степной конь…»
И. Репин: «Я захотел написать портрет Велимира Хлебникова, но получил отказ. Он мне сказал так: «Меня уже написал Бурлюк, а лучше невозможно, ибо только там я похож на треугольник».
А. Кручёных, поэт-футурист: «Большой, бурный Бурлюк. Широк и жаден. Ему всё надо слопать…»
А. Блок, классик лирического жанра русской поэзии: «Бурлюк, которого я еще не видел, отпугивает. Здесь больше хамства, чем чего-либо другого…»
В. Маяковский, знаменитый советский поэт: «В училище (Московское художественное.—Авт.) явился Бурлюк. Взгляд наглый. Лорнетка. Сюртук. Ходит, напевая. Выдавал мне ежедневно по 50 копеек, чтобы писать, не голодая…»
Б. Лифшиц, поэт, исследователь футуризма: «Он был подлинный поэт, т.е. имел собственный, неповторимый мир, не укладывающийся в его рахитичные стихи…»
Е. Евтушенко: «Бурлюк писал слово «счастье» через «щ». (стихотворение «Щастье циника».—Авт.).
В. Шкловский, русский советский литературовед, киносценарист: «Давид—гениальный организатор, человек, сознательно меняющий живопись…»
В. Шершеневич, главный теоретик имажинизма в России: «Он был хорошим поваром футуризма и умел «вкусно» подать своих подопечных».
Е. Евреинов, теоретик театра и публицист: «Не человек—кипяток. Одно время выражение «бурлюкать» было принято в наших художественных кругах».

 

Кентавр московской «Стихобойни»…

Кентавр московской «Стихобойни»…Об организаторских чудо-способностях Д.Д. Бурлюка мы уже говорили. А в чем же проявился, увы, явно без особых притязаний на шедевральность, его талант в сфере живописи и поэзии?К сожалению, тут уж ни памятники, ни пьедесталы не просматриваются. Поэзия Бурлюка крайне эклектична, ей присущи грубая физиологичность, языковой снобизм. Главные темы в лирике «Колумба российского футуризма»—сиюминутность впечатления, каприз пейзажа, скол душевного состояния, тайные смыслы словосочетаний.Не мудрствуя лукаво, представим по всем маргинальным литературоведческим меркам общепризнанное одно из лучших стихотворений Бурлюка. Вот оно—его поэтическое заклинание, почти что только-только вылупленное из страстных сатир Артюра Рембо:Каждый молод, молод, молод,В животе чертовский голод…Будем лопать пустотуГлубину и высоту,Птиц, зверей, чудовищ, рыбВетер, глину, соль и зыбь…Всё, что встретим на путиМожет в пищу нам идти…Стихотворение это было опубликовано в 1913 году в сборнике «Дохлая гунна»…Тут есть резон «нажать на паузу». «Будем лопать пустоту…» Это о чем и каким образом? Где тут «тайный смысл»? Пустышка. А вот заочно «репрессированный» Давидом Давидовичем Александр Сергеевич Пушкин зря словами «в пустоту» не разбрасывался. И в его творениях мы находим тысячи примеров «тайного смысла».Возьмем его бессмертную поэму «Евгений Онегин». Во второй главе в строфе, где говорится о дяде Онегина, который анахоретом «лет сорок с ключницей бранился, в окно смотрел и мух давил», гениальный поэт имел в виду вовсе не мученическую кончину насекомых из разряда двукрылых. Дядя Онегина от безделья элементарно «усугублял» водочку, ибо «мухой» еще с петровских времен называли на Руси изящную стопочку, в которую вмещалось всего 15 граммов спиртного. Отсюда и всем нам знакомое «под мухой…»…Приведем еще один «перл» Бурлюка. Называется он «Мертвое небо»:«Небо—труп!» Не больше!Звезды-черви—пьяные туманом.Усмиряю больше—        лестом обманом.Небо—смрадный труп!Для (внимательных) миопов,Лижущих отвратный круп.Жадною (ухваткой) эфиопов…(Вниманию читателей: не совсем внятные по смыслу неологизмы—это исключительная прерогатива Бурлюка.—Авт.).Если же не слишком усердно «лакировать» память этого вообще-то далеко не ординарного человека, ограничимся лишь одной ремаркой: «Конечно же, все его стихи—не для души». Добавим к тому же, что Давид Бурлюк намеренно пренебрегал в своем поэтическом творчестве знаками препинания (издателю ХV века, венецианцу Мануцию, изобретателю запятых, наверное, икается.—Авт.). Бурлюк был порой возвышен до выспренности, употребляя церковнославянизмы («вежды», «ланиты» и т.д.), засорял стихи украинизмами (все-таки он родился на Харьковщине), делал упор на дисгармонию, асимметрию и дисконструкцию. Отсюда можно сделать лишь один общий вывод: в ряды классиков русской изящной словесности, даже в разряд запасных, он так и не вошел…Дальше… дальше как-то по ассоциации приходят на ум бессмертные строки Танича: «Ну, что тебе сказать про Сахалин»… Это уже о Бурлюке-живописце… Он оставил потомкам тысячи картин и этюдов. В них стремился опять-таки провозгласить верховенство слова над цветом, разверстать окружность кубами и треугольниками. «Светорыцарь листьев клейких», как он себя называл, любил декларировать, что, дескать, цельность и выразительность натуры—это не для него. А потому из-под его кисти на мешковину накладывались выпуклые красочные слои, а в рождающихся нефигуративных этюдах, как правило, отсутствовали глубина и перспектива. Злые языки, правда, говорили, что, мол, это—следствие его детской травмы…Одно можно с полной уверенностью утверждать, измеряя на весах Вечности ценность художественного творчества Бурлюка-живописца: он старался нащупать истинную причину перводвижения в природе, а потому многие его вещи так и называются: «Голубой конь» (эту брыкливую фигурку скакуна он даже как-то вытатуировал у себя на щеке); «Синий всадник», «Движение», «Ветер», «Лошадь-молния»…И если сотни его полотен занимают свои места во многих музеях мира, однако, не «держа» стен, то это—заслуга не его художественного таланта, а дань Бурлюку—величайшему импресарио, опекуну, а то и крёстному отцу Колумбов различных направлений раннего российского авангарда…

 

«Пощечина» от севастопольской публики

…А все начиналось в России со Давид Бурлюк—трубадур российского серебряного векаскандально оглушительного программного манифеста футуристов «Пощечина общественному вкусу». Этому предшествовало создание ставшего хрестоматийным стихотворения Алексея Кручёных, которому в конце 1912 года Давид Бурлюк дал некое генеральное поручение: «Напиши-ка целое стихотворение из «придуманных слов».
«Я и создал пятистишие…»—вспоминает в своей «Переписке» А. Кручёных. Вот его вошедшее во все анналы мирового модернизма пресловутое стихотворение—некий слепок «диссонанса души»:
Дыр бул щыл
убеш щур
скум
вы со бу
р л зз
Если, как полагал Бурлюк, инициализировать слова этой тарабарщины, то получится следующее: «Дырой будет уродливое лицо счастливых олухов. Гуляло пророчество о судьбе буржуазии русской».
По мнению В. Ходасевича, это скандально известное творение «было исчерпывающим воплощением футуризма, его первым криком и лебединой песней». Поэтесса З. Гиппиус считала сей перл тем, «что случилось с Россией»…
Но «будетляне»—вожди нового течения (неологизм В. Хлебникова.—Авт.) так не считали. В своем манифесте—первом поэтическом сборнике кубофутуристов бурлюковской группы «Гилея»—они провозгласили законом нарушение классической строфики, борьбу с мыслью, свободу буквы от порабощения. А отсюда «выполз» и еще один «уродец» поэтического бреда Бурлюка, который также венчает сотни его стихов. Один заголовок дорогого стоит—«Без Р»:
Колонны камень взнес
До голубых небес
Колонны камень дал
Мечтал.
Мечтал
О высоте
Дэдал!
…Вот так, держа наперевес свою весомо-оглушительную «Пощечину», в конце 1913 года группа футуристов в сменном составе десятка апологетов авангардизма в России двинулась по югу страны с демонстрацией «Последней стихобойни московских футуристов». В каждом городе они расклеивали афиши на демонстративно желтой и потертой бумаге из-под обоев. На ней прыгающими буквами извещалось о великом приходе «ниспровергателей академизма», об их убойном ответе «смехачам»—Чуковскому, Брюсову, Измайлову…
9 января 1914 года группа «будетлян», состоящая из Д. Бурлюка, В. Маяковского, В. Каменского и П. Пильского, «отгремев» в Симферополе, как следовало из текста их телеграммы в столицу в адрес Игоря Северянина, прибыла в Севастополь. На слуху у горожан в то время были ошеломляющие воображение полеты Уточкина, гастроли русских атлетов Поддубного, Кащеева… А тут какие-то футуристы!
Тем не менее в зал летнего театра, который тогда располагался на Приморском бульваре рядом с яхт-клубом, набилось достаточно любопытствующей публики. Правда, она пришла вовсе не слушать арапистых гостей, а смотреть на них как на экзотических обитателей зверинца по имени «ранний русский авангард»…
Перед концертом все четверо «небожителей» ходили по городу в аляповатых одеждах, в цилиндрах, с раскрашенными лицами… Так сказать, анонсировали нечто невиданное.
В фойе театра Петр Пильский раздавал неряшливо изданные книги «Дохлая луна» и «Рыкающий Парнас». А затем выступил Василий Каменский и провозгласил девиз молодых радикалов их группы: «За сброс со слов кандалов и оков!» Спустя минуту в зал с грохотом был втащен стол, накрытый скатертью из разноцветных лоскутов. На него взгромоздился Давид Бурлюк в изодранных штанах, в «желто-сиреневом спинджаке». Тут же в зале погас свет, и Бурлюк стал демонстрировать на простынном экране праксиноскоп француза Рейно с движущимися рисунками—его шаржами на организаторов концерта. На желатиновых пластинах друзья-футуристы выглядели нагло и уморительно…
Когда же Бурлюк—«сатир несчастный, одноглазый, доитель изнуренных жаб» (это он о себе.—Авт.)—после хулиганствующих демаршей Маяковского, с хлыстом в руках «расстрелявшего Растрелли» и на грани мата усмирявшего явно недружелюбную публику, пытался прочесть лекцию «Материал для истории русской живописи», его уже никто не слушал. Свист, крики, летящие на сцену яйца, массовый уход разгневанной севастопольской публики…
Короче говоря, «Последняя стихобойня московских футуристов» у нас завершилась полным фиаско.
…Кому тогда пришла бы в голову крамольно-сумасшедшая мысль о том, что Давид Бурлюк привез в город русской славы не разнузданно богемствующих горлопанов, а будущих столпов раннего российского авангарда? Бурлюк интуитивно уже тогда ощущал свою великую миссию, «кормя с руки» Маяковского и КО. Так же, как и знаменитый коллекционер европейской модерной живописи С. Щукин, который, не глядя в ценники, приобретал на Западе в самом начале ХХ века ставших потом бесценными полотна импрессионистов. Он писал в 1910 году Матиссу: «Публика против вас, но будущее—за вами…»

 

«Да, азиаты мы…»

Откуда же берут начало «бурлюковские корни»? В различных исследованиях русские, поляки, украинцы, евреи считали его «своим». И этому вопросу даже посвящались отдельные солидные издания. Россияне ориентировались на данные его паспорта. Поляки указывали на фамилию его матушки—Михневич—как на отпочкование родовитого польского рода из Гданьского воеводства. С пеной у рта украинские филологи утверждали, что «щирый бурлач»—это потомок вольных казаков Запорожской Сечи. Евреи, опять же, полагали, что фамилия Михневич—вовсе не от шляхетского корня, и отсылали к библейским именам Бурлюков—отца и сына.
Сам же Давид Давидович Бурлюк в книге «Лестница моих лет» утверждал нечто обратное. Он считал себя вообще-то космополитом в своем воображаемом мире, где для национальности нет места. И все же Бурлюк с явной гордостью намекал при общении с детьми на тот факт, что они являются потомками… монгольских завоевателей!..
Вот что пишет его дочь Людмила Кузнецова-Бурлюк: «Предки отца были выходцами из Крыма, потомками хана Батыя. Отличались большим ростом, возили соль и занимались торговлей скота, оберегая его от разбойных людей. На уцелевшей фотографии моего 95-летнего прадеда—глубокий старик, нос приплюснутый, редкие усы… Папа утверждал, что ведет род от десятого сына Батыя, Менгу-Тимура, с именем Бурлюк…»
И ведь такое суждение выросло не на пустом месте. До 1948 года соседнее с Севастополем селение Вилино называлось—на минуточку!—Бурлюк. В переводе с крымскотатарского—это «почка». Если образно представить себе ранний российский авангард начала ХХ века, то он—это та самая почка на мощном бурлюковском древе, которая явила себя всему миру эпатажными всходами уникальных ветвей талантов «изящной» новорусской словесности…

 

Леонид СОМОВ.

 

P.S. Давид Бурлюк—«словесный Святогор»—завещал после своей смерти развеять содержимое его погребальной урны над Атлантикой. Что и было неукоснительно выполнено его детьми и товарищами по созданному им живописному артхиву «Хэмптон Бейз». Ровно 50 лет назад, ранним утром 19 января 1967 года, с палубы парома «Статен-Айленд Ферри», следующего от острова Лонг-Айленд в Нью-Йорк, был развеян по ветру у устья реки Гудзон прах великого Бурлюка. Потомки почтительно «отряхнули его со своих ног»…

 

На снимках: Д.Д. Бурлюк в своем антуражном репертуаре; образец его живописи—почти что лубочное полотно «Голубой конь»; афиша футуристов в Севастополе (1914 год).

Леонид Сомов

Заместитель редактора ежедневной информационно-политической газеты "Слава Севастополя"

Другие статьи этого номера