Илья Муромец российского Парнаса

Древо Толстых на тучной ниве российской истории, культуры и словесности, начиная с царствования Ивана III, являло и являет поныне невероятное количество знаковых ветвей и свежайших побегов. Имена многих представителей этой древней—от Рюрика—дворянской фамилии значатся в сонме самых именитых фигурантов историографии старой и новой России. Достаточно, к примеру, упомянуть в этой связи сподвижника Петра I, командора его Тайной канцелярии Петра Андреевича Толстого. Это он 300 лет назад сподобился умыкнуть из Неаполя погрязшего в «замерзелом упрямстве» царевича Алексея и доставить оного прямиком в пыточную царскую палату. Именно за это сановный дипломат спустя некоторое время был возведен в графское достоинство. Пройдет очень много лет, и на российской политической арене появится очередной Петр Толстой—видный журналист, вице-спикер Госдумы РФ VII созыва…
И вот среди многих знаменитых (а также порой и не очень!) Толстых как-то по-особому неповторимо и уникально смотрятся ныне жизнь и литературное наследие графа Алексея Константиновича Толстого, 200 лет со дня рождения которого исполняется сегодня.

 

И лирик, И лирик, и мистик…

Попробуем же расставить Илья Муромец российского Парнасаакценты на знаковых чакровых точках судьбы этого поистине удивительного человека, и мы убедимся в неповторимости набора их сочетаемости ни в ком как в родном его XIX веке, так и в XX и в XXI веках.
Итак, загибаем пальцы и констатируем, что уникальных фактов в биографии графа Алексея Константиновича Толстого—царедворца, писателя, романтического поэта, историка, фантаста, авантюриста, банкомета, наконец, масона, спирита и глашатая «мистического прорыва» русской мысли—более чем предостаточно…
Этот недюжинных сил русский человек богатырского телосложения дрался на Елагином острове на кулачках… с двумя царями (с одним, Николаем I, понарошку, с другим, его сыном, Александром II, взаправду, взрастая в одной детской, так как мужал и воспитывался при дворе).
Уже став взрослым, он не пошел по стопам Льва Толстого, которому слуга на обочине поля, усмирив коня, с глубоким поклоном протягивал вожжи со словами: «Ваше сиятельство, пахать подано!» Алексей Толстой, бывало, сам и запрягал, и пахал, и сеял, и бесстрашно один на один с рогатиной выходил на медведя (есть сведения, что он самолично заломал свыше ста свирепых хозяев дубрав). Ему претили барские вытребеньки, и, будучи поневоле паркетным шаркуном, светским вельможей, уверенно продвигающимся по карьерной стезе в Зимнем дворце, в глубине души он очень сильно тяготился государевой службой.
Может быть, есть смысл назвать имя второго такого графа в российской истории? Не получится. Слишком много в этом Толстом уникального. Он—правнук последнего гетмана Украины и председателя Российской академии наук генерал-фельдмаршала Кирилла Разумовского. Восьмилетним мальчиком Алеша сидел в Веймаре на коленях у «божественного старца» Гёте, который подарил ему фрагмент бивня мамонта с выгравированным фрегатом, как бы благословляя юного графа из далекой России на успешное плавание в океане по имени «Поэзия».
А.К. Толстой—родоначальник отечественных жанров: «ужастиков» и литературного абсурда, а также ведущий соавтор неповторимой комической литературной маски «Председателя Пробирной Палатки» Козьмы Пруткова. И на этом фоне «самого-самого» нежным «аленьким цветочком» благоухает его любовная лирика. Знаменитые русские композиторы переложили на музыку около 150 его стихотворений—абсолютный рекорд в жанре российского романса в рамках XIX века.
За всю его жизнь (так уж сложилось) паритет числа его поклонников и явных недругов роковым образом оставался незыблемым. В стане литературной критики первой половины XIX века А.К. Толстого били и слева, и справа, параллельно в арифметической прогрессии умножая ряды его почитателей.
За что же его порицали? За готическую повесть «Упырь»—самое первое появление вампиров как персонажей беллетристики на авансцене литературного мистического авангарда России (Н.В. Гоголь с его «Вием» на фоне «Упыря» все-таки слегка дымит люлькой в углу.—Авт.). Пройдет четыре десятилетия, и именно толстовский «Упырь» вдохновит сакрального ирландца Брэма Стокера на создание целого цикла жутких повестей о кровавых оргиях графа Дракулы…

 

А шанса на выбор нет!

…В истории культуры и искусства человечества есть немало примеров, когда одаренная личность оставила о себе нетленный след на века лишь одним своим одиозно-неповторимым шедевром. Примеры? Извольте: шестая партия Роберта Фишера за мировую шахматную корону в 1972 году; Искупительный храм Святого семейства в Барселоне каталонца Антонио Гауди; адажио соль минор Томазо Альбинони; сказка в стихах «Конёк-Горбунок» Петра Ершова…
Несть им числа. А как же смотрится в этом плане А.К. Толстой? Историки русской словесности так и не сумели остановить свой выбор на «Джомолунгме» его творчества. Может быть, это роман «Князь Серебряный», который в советское время выдавался взамен сданной книжной макулатуры? Сомнительно. Или же его знаменитый романс «Колокольчики мои…»? О нем, о его скрытой символике мы еще поговорим, но, право слово, это стихотворение, одухотворенное композитором Петром Булаховым, по популярности ничуть не уступает другому изумительному романсу А.К. Толстого—«Средь шумного бала, случайно, в тревоге мирской суеты…» («в тревоге шумной суеты»—это изначальный вообще-то А.С. Пушкин.—Авт.). Но ремейки тогда, увы, приветствовались…
Ну и если присовокупить ко всему сказанному неповторимую в отечественной литературе пародийную маску Козьмы Пруткова, то у нас не остается никакого шанса на выбор вершины творчества николаевского вельможи, спирита, мистика, нежнейшего лирика, человека, в расцвете сил шутя вяжущего в узел кочергу, а в детстве игравшего «в солдатики» с юным Александром II, и, наконец, мальчика Алеши, для которого в 1829 году его дядя, А.А. Перовский (писатель Антоний Погорельский), сочинил сказочный бестселлер—волшебную повесть «Черная курица, или Подземные жители».
Не оттуда ли, кстати, с шестилетнего возраста героя нашего рассказа, «растут ноги» его феноменальных разнообразных способностей, хотя чудодейственное конопляное семечко, виртуальный подарок короля сказочного подземного царства, тут, конечно, ни при чем, и пора, как говорится, спускаться на грешную землю…
Резюмируя, скажем, что Алексея Константиновича Толстого, народную память о нем и респект ему привели в XXI век сразу несколько перлов из его литературного наследия, которые, как уже упоминалось, подверглись как хуле, так и вознесению на олимп всеобщего признания. Вот почему совершенно небезосновательно он как-то с горечью подвел итоги своей весьма достопримечательной жизни: «Двух станов не боец, но только гость случайный…»

 

За что же его любил Ленин?

В советское время он, троюродный брат автора «Войны и мира», издавался и ставился на сцене с завидной регулярностью. И его исторические романы «Царь Федор Иоаннович», «Царь Борис», наконец, дважды у нас экранизированный «Князь Серебряный», переведенный еще до революции на все европейские языки, и десятки проникновенных романсов, баллад и былин—всё это являло собой прекрасные образцы творчества высокоталантливого литератора, которое «стыдно будет не знать всякому образованному русскому…» (Иван Тургенев).
В Стране Советов А.К. Толстой издавался часто и без всяких цензурных купюр. И тут (отдадим должное субъективному фактору) на первый план выдвигается особое, граничащее с обожанием внимание к творчеству этого изысканного дитяти «сливок общества» со стороны… Владимира Ильича Ленина. Известно, что вождю русских революций в высшей степени импонировало главное в идеологических постулатах графа А.К. Толстого: историю творит народ.
Чем же еще прельстил зодчего Советской страны этот один из высокоодаренных графов Толстых? А тем, что не боялся (цари российские—отец и сын—ходили у него в дружбанах до самой смерти) в своих исторических романах без обиняков высмеивать морализаторскую концепцию главного летописца России Николая Карамзина и прямо указывать на причины наших общенациональных бед и кризисов на протяжении многих веков: разнузданность самовластия, упадок нравов, утрата понятий «честь», «законопорядок», забвение традиций славного прошлого…
А что же он получал взамен от своих венценосных покровителей? Менее всего—кнутов, а больше—пряников. Однажды лишь Александр II высказал ему пожелание поменьше на светских раутах громко распространяться о том, что «наша земля богата, порядка в ней лишь нет». И, тем не менее, А.К. Толстой раз в три-пять лет получал от Николая I, а затем и от Александра II очередной бонус—новое придворное звание.
Поэт и мемуарист Аполлон Григорьев, гневно, в штыки встречая все идеологические акценты в исторических романах А.К. Толстого, предрекал: «Князь Серебряный» весьма скоро будет забыт». Этого, как мы убеждаемся, не произошло. А вот нашумевшая сразу после выхода знаковая повесть А. Григорьева «Человек будущего» не обрела никакого будущего, если попробовать скаламбурить на сей счет.

 

Всё дышало любовью…

…Разбирая далее по «узловым косточкам» литературное наследие Алексея Константиновича Толстого, остановимся на его любовной лирике—тонкой и проникновенной. Варлам Шаламов как-то написал, что среди русских классиков есть лишь два поэта, чьи стихи магически воздействуют на неподготовленного читателя: это
Н.А. Некрасов и А.К. Толстой.
Литературному стилю последнего присущи мелодичность и легкость, ясность и пластичность образов. Неизменно в лирике Алексея Константиновича присутствуют некое томление, любовная тоска по прекрасному и по бесконечному, гениально разлитому в природе тщаниями божественного промысла: «И ничего в природе нет, чтобы любовью не дышало…»
Чего только стоит его романс, переложенный на музыку Петра Ильича Чайковского, «Средь шумного бала»! Эти стихи полны томительного, радостного предвкушения любовной, интригующей тайны. Именно из этого романса впоследствии «отпочковались» лучшие лирические откровения В. Хлебникова и А. Блока. Хотя гимнограф русской революционной интеллигенции называл автора таких знаковых романсов, как «Не ветер, вея с высоты», «Как чудесно хороши вы…», «То было раннею весною…», «аристократом с рыбьим темпераментом, мягкотелым и сентиментальным».
А ведь лукавил рыцарь русского символизма! Он очень даже беспардонно «перлюстрировал» образы этого самого «мягкотелого» графа—одного из первых в нашей литературе певцов «вечной женственности»…

 

Зрим в корень?

А теперь остановимся на самом, пожалуй, эпатажно-одиозном произведении А. Толстого и его троих двоюродных братьев Жемчужниковых—своде нравоучений Козьмы Пруткова (фамилия камердинера братьев). Эти полные сарказма, часто политически заточенные на суровую критику нравов и закостенелых устоев России заметки, фельетоны и рассказы печатались в 50-60-е годы XIX столетия в журналах «Современник» и «Искра». Отметим: две трети изысков якобы туповатого морализатора принадлежат перу А.К. Толстого.Эти едкие и часто неподцензурные шедевры откровенной сатиры на свинцовые реалии быта николаевской России намеренно вкладывались в уста якобы ограниченного человека мещанских взглядов, рахитичной культуры, с необъятно раздутым самомнением. Мол, что с него взять? Ведь это Прутков! Юмор данного выдуманного персонажа часто граничил с сарказмом, близким дружескому шаржу, и был направлен против иерархически-чиновничьей психологии, цензурного мракобесия, литературного эпигонства, преследования науки, нелепостей толкования родной истории…Мы и по сей день употребляем в обиходе с улыбкой и походя такие ядовитые афоризмы «Председателя Пробирной Палатки»: «Зри в корень!», «Не всё стриги, что растёт», «Бди!», «Обручальное кольцо есть первое звено супружеской жизни», «Нельзя объять необъятное». Ну а такой перл, как «Держаться партии народной и современно, и доходно», пожалуй, просто обречен на бессмертие……Творчество своего троюродного старшего брата Лев Николаевич Толстой ценил весьма высоко. Его поэму «Сон Попова», ходившую в стране только в списках и в которой впервые за всю историю российской литературы и журналистики явно, без эзоповских ужимок и околичностей, критиковались уклад, принципы и приемы царских опричников в голубых мундирах—сексотов III Отделения, Лев Николаевич читал вслух с оценкой в восхитительной степени: «Просто бесподобно!»Кстати, именно в этом сатирическом пасквиле мы, нынешние свидетели яростных нападок на Россию со стороны зоологически ненавидящих всё русское «ястребов» Соединенных Штатов Америки, нежданно-негаданно находим такие вещие строки Алексея Константиновича Толстого:

Искать себе не будем     идеала,Ни основных общественных       началВ Америке. Америка  отстала:В ней собственность       царят и капитал…

Ну как тут нам, россиянам, не склонить голову перед лапидарным хрестоматийным напутствием Козьмы Пруткова «Зри в корень!»Что же касается памфлета-поэмы А.К. Толстого «История государства Российского от Гостомысла до Тимашева», то эта жесткая сатира на лакировку Карамзиным отдельных пластов нашей истории будет время от времени «всплывать» и в современных исследованиях, посвященных «темным векам» и знаковым вехам неповторимой биографии нашей великой державы.

 

«Пиратствующий» граф…

…Прямиком по «становому хребту» жизни Алексея Константиновича Толстого угораздило пройтись Восточной (Крымской) кампании 1853-1856 гг. Как истинный патриот земли русской, он, конечно же, пожелал немедленно принять участие в отражении нашествия союзных сил на Россию, и в марте 1854 года прибыл в Кронштадт, чтобы материально помочь комплектации девяти тысяч морских волонтеров, призванных охранять с суши Кронштадт и финляндские шхеры в случае предполагаемой высадки английского морского десанта.
Когда же загремели первые залпы Севастопольской страды, этот граф с несомненно авантюристической жилкой вознамерился на свои личные средства организовать и вооружить ополченческий полк. Однако ему—вообще-то церемониймейстеру двора Его Императорского Величества—весьма жестко намекнули, что времена славных деяний земского старосты Кузьмы Минина давно минули, а посему отражением нашествия иноземных захватчиков в пределы России займется регулярное войско…
Однако наш граф и тут не успокоился. Он вознамерился на весомую толику своего огромного наследства, которое досталось ему по завещанию от дяди, члена Российской АН А.А. Перовского, приобрести яхту, вооружить до полусотни «морских охотников»—каперов и с дозволения царя приступить к регулярному уничтожению вражеских кораблей, которые с разными грузами и по разным причинам направлялись в районы военных действий на Черном море из портов Соединенного Королевства.
Между императором Александром II, только-только вступившим на престол, и графом Алексеем Толстым тогда состоялся весьма нелицеприятный разговор. Венценосный друг детства Алексея Константиновича не пожелал дать согласия на этот авантюрный проект, который был чреват международным скандалом. Война войной, а между представителями царствующих дворов Виндзоров и Романовых издревле существовали чисто родственные связи, как и некий кодекс чести, который отвергал пиратские действия любой из сторон в ходе морских баталий.
То, кстати, было еще время, когда непримиримые враги в период активных военных действий являли порой примеры некоего рыцарского поведения. Вспомним, как в день похорон в Севастополе геройски павшего адмирала П.С. Нахимова не было выпущено по городу ни единого английского снаряда!
…В марте 1855 года А.К. Толстой предпринимает последнюю свою попытку все-таки постоять за Отечество на поле брани. В чине майора Стрелкового Императорской фамилии полка он направляется в пункт его формирования—новгородское село Медведь. В апреле полк передислоцировался в Петербург, но по дороге туда одна его треть заболела тифом. Не уберегся от заразной хвори и батальонный командир Алексей Константинович Толстой.
…Еще полностью не отошедший от болезни, он с большим рвением берется переделать свое раннее, 15-летней давности стихотворение «Колокольчики мои, цветики степные…» Казалось бы, идет война… Какие такие цветики? Мало кто, однако, знает, слушая сегодня этот, пожалуй, самый известный его романс, что он по последней авторской редакции вообще-то состоит из целых 12 четверостиший и по идеологическому замыслу никак не соответствует известному нам с детства лирическому шедевру…
Оказывается, в переделанной (вернее—дописанной) части романса автора уже не волнует участь полевых цветов, сминаемых копытами резвого коня. В центре—судьба воюющей Отчизны, и уже не колокольчики, а вестовые колокола поднимают народ на ее защиту. А русское поле теперь уже символизирует картину величественного объединения наших земель вокруг Москвы ввиду грозного врага…
Кстати, одно четверостишие из этого романса на протяжении десятков лет старательно вымарывалось цензурой:
Шум летит на дальний юг,
К турке и к венгерцу.
И ковшей славянских дух
Немцу не по сердцу…
Дело в том, что российские правители, вообще-то ясно осознавая факт поражения в Крымской войне, никоим образом не хотели даже в ходе печатных информационных баталий «дразнить гусей», то есть затрагивать патриотические чувства нейтральных стран—той же нарождающейся Австро-Венгрии…

 

Двухмесячный «пленэр» в Крыму

Двухмесячный «пленэр» в Крыму…Спустя год после окончания войны Алексей Константинович, желая все-таки побывать в тех краях, где еще недавно разыгрывалась кровавая сеча, предпринял двухмесячное путешествие из Одессы в Крым. В его исторических романах Таврида всегда занимала особое место…В Мелласе, в особняке своего дяди, Льва Перовского, он создает целый цикл стихотворных «Крымских очерков», одна треть которых посвящалась Севастополю. Сюда он наезжал трижды и был весьма обескуражен жутким состоянием смертельно израненного города:Приветствую тебя,   опустошенный дом…Еще стоят твои       поруганные стены,Но сколько ж горестные  вижу перемены!…Бросаются в глаза мне  надписи врагов,Рисунки грубые   и шутки площадные,Где с наглым торжеством     поносится Россия…Толстой с исторической дальнозоркостью вглядывается и в непростую судьбу аборигенов Тавриды, предвосхищая ее будущее как края, который на протяжении столетий вновь и вновь становится долгожданной Родиной, желанной колыбелью для многих народов:Забыв отцов своих позорИ горький плен Ерусалима,Здесь мирно жили караимы…И он приветствует как можно более скорое наступление такой желанной поры безмятежной и радостной жизни, которая неминуемо должна восторжествовать в этом крае вечной весны. А пока там…Где был заветный         лес  Дианы,Грохочут вражьи барабаны……И все же Алексей Константинович Толстой во всем блеске его славы как историка, как едкого обличителя нравов так и не ставшего ему родным имперского стана, остается для нас, во-первых, нежнейшим лирическим поэтом. Это он под Севастополем, на мысе Феолент, создал такие чарующие строки:Не для тебя ли по скаламБегут и брызжут водопады?Не для тебя ль  в ночной тишиВчера цветы благоухали…Из синих волн  не для тебя лиВосходят солнечные дни……Спустя полтора века «зацелованный» славой российский певец Стас Михайлов, непревзойденный утешитель сердец одиноких мечтательных дам бальзаковского возраста, взрывает залы своим шлягером «Всё для тебя»:Всё для тебя—   рассветы и туманы,Для тебя—моря и океаны,Для тебя—цветущие    поляны,Для тебя…Его, может статься, по какому-то свыше ниспосланному наитию посетили в 2006 году все эти 12 строчек припева к песне «Всё для тебя»? Отнюдь и увы… Русская стихотворная традиция, согласно которой то, что забывают сыновья, стараются вспомнить их же правнуки, жива-живёхонька и поныне…

 

Леонид СОМОВ.

На снимке: граф А.К. Толстой.

 

P.S. Великим людям редко везло в любви. Не избежал этой злой участи и Алексей Константинович Толстой. Он женился на Софье Миллер, добиваясь ее целых 12 лет, встретив некогда под маской на балу-маскараде и очаровавшись вначале лишь ее восхитительным голосом («как зов отдаленной свирели»). Его супруга (рядовая дворянка из старинного рода Бахметевых) была очень некрасива, и лишь ее серые глаза, искрящиеся умом, живые и миндалевидные, очаровывали многих поклонников, которых, несомненно, притягивало к ней и знание этой женщиной 14 языков, и ее недюжинные способности к вокалу, и умение блестяще развить любую тему в области всемирной истории литературы и музыки.
Однако одна на всю жизнь Толстого Богом ниспосланная ему любовь оказалась безответной. Чем же пленила Софи Алексея Константиновича? Современники отмечают ее повышенную сексуальность, пристрастие к свободе нравов…
Она превратила А.К. Толстого в безвольного возлюбленного, всячески помыкала им, и не без её рокового участия серьезно заболевший писатель пристрастился к морфину.
После смерти супруга она сожгла почти все его письма и дневники, не оставила никаких воспоминаний, кроме тех, где он явно боготворил ее, свою Музу.
Но таков был его выбор: «Коль любить, так без рассудку…»

Леонид Сомов

Заместитель редактора ежедневной информационно-политической газеты "Слава Севастополя"

Другие статьи этого номера