Защищая свою крутизну

Защищая свою крутизну

Выдающемуся российскому поэту Григорию Михайловичу Поженяну, дважды лауреату Государственной премии России 20 сентября 2017 года исполнилось бы 95 лет.

 

На берегу бухты Омега

После соглашения о флоторазделе, подписанного президентами РФ и Украины в 1992 г., для кораблей определили места их базирования. При дележе наземных сооружений «братские» флотоводцы, принявшие трезубец, с вожделением обращали взоры на могучее здание штаба ЧФ и на завидную дачу командующего в бухте Омега. Неизвестно, по какому жребию, но то и другое оставили под флагом РФ.
Благословенные апартаменты нередко предоставлялись поэту Григорию Михайловичу Поженяну, если, конечно, не ожидались в те же дни более высокие гости. Вспоминается один неожиданно пасмурный в августе день 1996 года, когда мы с народным художником Украины Станиславом Чижом и флотским гидрографом Александром Саркисовым—участником морского похода на НИС «Беллинсгаузен» и «Академик Вернадский» к берегам Антарктиды, томились на берегу бухты Омега на ступенях дачи командующий флотом в ожидании Григория Поженяна.
Эту встречу смачно отобразил Александр Саркисов—ныне писатель-маринист, автор трех книг российской прозы. Одна из них—с необычным названием «Гонобобель». Поискав в Интернете, можно узнать, что это означает, познакомиться с картинками флотской службы 80-х годов прошлого века. В новелле «Мэтр с кепкой» автор сопровождает Поженяна на севастопольский рынок. Прохаживаясь между рядами, Григорий Михайлович чувствовал себя вольготно, как на одесском «Привозе», балагурил с торговками на жаргоне с Дерибасовской, и те ему таки сбрасывали цену. Баранина, рыба, овощи, конечно, и «синенькие» доверху загрузили корзину. Пора возвращаться.
Неторопливо преодолевая ступени к машине, Поженян остановился у лотка, наполненного воинскими знаками отличия. Совершеннолетний продавец поправил фуражку германского образца, как бы почуяв покупателя. И вдруг услышал тихий, но угрожающий голос: «Сними!» Крутой парень понял и молча подчинился.
Поженян взял с лотка орден Красной Звезды: «Сколько?»
—Отдам вам за 350 гривен.
Григорий Михайлович молча вернул орден на место. Взглянул на продавца:
—Да, совсем недорого вы, суки, кровь мою цените.
Знал бы торговец, что 9 мая 1944 года на Историческом бульваре лейтенанта Г. Поженяна настиг вражеский осколок…
Возвращаясь, в машине не проронили ни слова. За окном мелькнуло здание Гагаринской районной администрации. Сощурив глаза, Григорий Михайлович вгляделся в окно—привлек внимание развевающийся на ветру жевто-блакитный флаг. «Что-то там празднуют»,—только и промолвил…
Часовой открыл ворота. «Волга» остановилась у крыльца. Вдвоем с Чижом мы приняли корзину.
Вернувшись в апартаменты, Поженян пошел переодеваться:
—Братцы, беритесь за дело!
Друзья тут же принялись за кулинарную творческую работу, постепенно сервируя стол.
Григорий Михайлович долго не выходил. Заволновался Чиж:
—Поженян—человек пунктуальный, возможно, сюрприз готовит?
Дверь открылась почти через час. Поженян появился молча, как и уходил. Сел за стол, положил перед собой несколько листков, исписанных крупным почерком, без предисловия начал читать:

Живу, болея и мужая,Живу, болея и мужая,  под солнцем жарким.Ужели здесь страна чужая,      чужие маки.Чужие камни Инкермана,     чужие будни.И я омыл чужие раны   в Стрелецкой бухте.

Он читал негромко, слегка нараспев, читал так, как никто другой прочесть не смог бы. Держа в руках листы с текстом, он поднялся, голос его зазвучал тверже и громче, на высокой ноте: «Чужие!»

Ужели стало все нездешним:Ужели стало все нездешним:«Ура» и стоны,И эти рвы, и эти флеши,      и бастионы.И все четыре адмирала.День так растоптан,Что нет живым         и мертвым права на Севастополь.И глохнет гордый      знак октавы        на горном спуске.Ужели город русской славы уже не русский?!

Общая взволнованность охватила троих. Такими текстами можно поднимать людей и вести за собой. Велик был Поженян. Он жизнь любил взахлеб, свою жизнь не мыслил без Севастополя. Он был Великим Гражданином великого города! Великим, но не почетным.
Почетным на мраморе записан Л.Д. Кучма, написавший книгу «Украина—не Россия».
В первые мартовские дни знаменательного 2014 года мне позвонил из Москвы наш земляк, профессор МГИМО Сергей Николаевич Лебедев—флагман севастопольского землячества: «Посылай стихи Поженяна: «Живу, болея и мужая…» Мы словно бы вновь вернулись в молодые годы, с волнением обсуждаем события в родном городе! Конечно, испытываем и тревожные чувства: «Уже ли этот город ещё не русский…» Живем надеждой на встречу с любимым Севастополем». Рядом с С. Лебедевым оказался и переживал Виктор Иванцов—Герой Соцтруда, лауреат Госпремии СССР, главный конструктор РЛС «Дарьял».

 

Улица Пастера, 27

В ночь, когда на Севастополь упали первые немецкие мины, старшина 1-й статьи Григорий Поженян нес вахту на крейсере «Молотов». А в августе 1941-го он уже сражался с врагом в составе особого диверсионного отряда, который направили в осажденную Одессу. Туда брали только добровольцев. Линия фронта проходила в 10-15 километрах от предместий города. Бойцов и население отрезали от питьевой воды. Отряд разведчиков получил задание переправиться на берег Днестра к водокачке в поселке Беляевка и дать воду хоть на несколько часов.
Ситуацию морякам объяснил член Военного совета ЧФ вице-адмирал И.И. Азаров: «Вы спасете тысячи людей. Но обязан предупредить: пустит дымок котельная—вы демаскируетесь. Рассчитывать придется только на себя». Все 13 бойцов ушли в ночь. Воду город получил. Долго о разведчиках ничего не знали. Их всех посчитали погибшими. Через два десятилетия, когда в Одессе проходили съемки фильма «Жажда», узнали о судьбе остальных пропавших без вести.
Уже после войны в Одессе на улице Пастера, 27, установили мемориальную доску: «В цьому будинку пiд час оборони Одеси в 1941 р. мiстився загiн морякiв-розвiдникiв». И перечислены тринадцать фамилий. Восьмая сверху—Поженян Григорий. Он через много лет и написал сценарий о событиях того времени для кинофильма «Жажда». На днях я запросил Всемирный клуб одесситов, где президентом Михаил Жванецкий. Мне подтвердили: мемориальная доска на месте.
Уже в мирное время Поженян узнал, что его мать, фронтовой врач, ещё в 41-м получила на него похоронку. Его, раненого в голову, длительное время укрывала и выхаживала в сарае украинская женщина.
Воинский путь Григория Поженяна продолжался на Карельском фронте. На Черное море он вернулся при освобождении Крыма: десанты на Эльтиген, в Керчь, Новороссийск. И по Дунаю дошел до Белграда.
Мог ли он себя в чем-то упрекнуть? Очень характерные для поэта Поженяна строчки:

Тех, что погибли,Тех, что погибли,         считаю храбрее…Может, осколки их     были острее… Может, к ним пули  летели быстрее?!Дальше продвинулись,     дольше горели. Тех, что погибли,  считаю храбрее.

Высоко в Крымских горах, где-то на подъеме к Ай-Петри, на граните воинского обелиска были высечены эти слова. Автор стихов не указан. Кто и когда установил там памятный знак—неизвестно. Но стихи запомнились.
О том, как воевал Поженян, можно судить по его боевым орденам и ранам. А вот что отметил в мемуарной «Исповеди сталиниста» писатель Иван Стаднюк: «Человека с более интересным—взрывным, бурным и целенаправленным характером, я в своей жизни не встречал. Да и поэт он в моем, даже нынешнем понимании—один из крупнейших в советской литературе. Биография моряка тоже впечатляла: заслуженный флотский офицер исключался из Литературного института и из ВЛКСМ за «политическую неблагонадежность». Тогдашний ректор Федор Гладков, объявляя ему приказ об отчислении, воскликнул: «Чтоб вашей ноги здесь не было!», Поженян ответил: «Уже нет здесь моих ног!» Тут же в кабинете встал на руки и так, вверх ногами, вышел из здания института на Гоголевский бульвар».
Однажды Григорий Михайлович позвал Стаднюка в гости к адмиралу Ф.С. Октябрьскому, который в 40-е годы служил в Москве заместителем Главкома ВМФ. Поэт подарил ему новую книгу стихов. В разговоре Филипп Сергеевич поругивал Григория за былые вольности и, как пишет Стаднюк, пожаловался: «Более хулиганистого и рискованного офицера у себя на флотах я не встречал! Форменный бандит! Я его представил к званию Героя Советского Союза! …Сделал это ещё до своего отъезда на Амурскую флотилию. А потом, в дни подготовки Эльтигенского десанта, Поженян молча показал матросам, как опустить за борт «малого охотника» вздремнувшего политработника! Поболтался бедняга за кормой, наглотался воды. И под всеобщий смех его вытащили. На такую «шутку» последовала жалоба в Военный совет. Поженяну грозил трибунал—пытался утопить замполита. Но опомнились и ограничились тем, что отозвали представление к Герою…»
—После войны,—вспоминал Григорий Михайлович,—я думал: и бои, и взорванные мосты, и дерзкие выходки навсегда позади, они позабудутся. Но оказалось, что самое значимое время прожито на войне! Никогда потом я не чувствовал себя так уверенно, не был так плотно и надежно прикрыт дружеской спиной и плечом, так остро осознавал, что нужен, что не одинок. Моя жизнь, как и многих других фронтовиков, делится на «до войны» и «после войны». Главное прожито на войне.

 

Уголек

Со многими достойными людьми война свела Григория Поженяна. Что-то привлекало их в этом порывистом, крепко сбитом лейтенанте, прозванном Угольком (видно, за черные глаза и темную шевелюру). Степенный вице-адмирал Илья Ильич Азаров чутким сердцем уловил в рисковом разведчике не только бесстрашие и азарт, но и творческую одаренность. Когда в газете «Красный черноморец» появились первые стихи Григория Поженяна, в которых звучали имена Героев Советского Союза Дмитрия Глухова и Василия Ботылева, вице-адмирал И. Азаров напутствовал: «Называй, называй имена всех погибших героев. Пусть матери, жены, дети гордятся этими людьми и носят их фамилии, продолжают их жизнь».
И все же И.И. Азаров полагал, что 22-летнему Григорию Поженяну с его боевыми навыками, командирским характером, умением вести за собой людей самой судьбой предназначена флотская стезя. И тогда Григорий спросил: «Вы мое личное дело посмотрели?» Из секретной части принесли серую папку. Адмирал приоткрыл обложку. Поженян знал запись на первой странице. Однажды ему её показала юная солдатка-секретчица, которую он оградил от «наездов» начальника. Григорий Михайлович увидел «предостережение»: «Внимание: сын врага народа»—крупно красным карандашом. И чуть пониже и помельче: «Мать—еврейка».
Когда Михаила Арамовича Поженяна, начальника строительства Харьковского тракторного завода, поздней ночью трое в серых пальто уводили из дома, 16-летний Григор услышал отцовские слова: «Не смей от меня отказаться». И запомнил их на всю жизнь. А свою маму, врача фронтового госпиталя, увидел после войны с наградой—орденом Красной Звезды…
И.И. Азаров закрыл серую папку и сказал: «Поезжай, Уголек, в Литинститут, пиши стихи». В одно время с другими фронтовиками Поженян пришел в поэзию. И они стали связными между теми, кому судьба даровала жизнь, и теми, кто навсегда остался на полях Великой Отечественной. До сих пор это лучшее поколение в советской поэзии.

Над нами особую властьНад нами особую властьИмеют не трон   и не страсть—Достоинство, храбрость   и честь.

Испытав на себе шторма и гнев морей, исходив океаны от Шпицбергена до Калькутты, Поженян сохранил в душе ничем не вытесненную любовь к Севастополю.

 

Фронтовое братство

«Севастопольская хроника»—это повествование от 18 ноября 1853 года и до дней сегодняшних. Это судьба российского флота и российского офицерства, это прославленный герой поэта—Нахимов. Как бы сдвинуто столетие: наглядно проявляется преемственность традиций русских моряков разных эпох. И в 1855-м, и в 1942-м они думали об одном: отстоять Севастополь.
В один из давних приездов в Севастополь на встрече с командующим флотом и офицерами Поженян рассказывал:
—Севастополь—крепость. Был, есть и должен быть. Крепостью духа, прозрения и поступков для каждого, кто любит наш город. Давно, в тяжкие дни Севастополя, у меня вырвались самые горькие строки:

Мы отошли, точнее—сдали.Мы отошли, точнее—сдали.Как странно было     знать тогда, Что будут нам   ковать медали За отданные города.

Мы не имеем права дрогнуть ни в какие времена.
При своем полемическом запале, образной, взрывной речи Поженян поставил бы на место многих оракулов. Но Григорий Михайлович—человек поступка. И в иные годы натерпелся лиха от властей предержащих. Ещё в 1949 году в Литинституте Поженяну предложили осудить на собрании «космополита»—поэта Павла Антокольского, на семинаре которого он учился. Моряк отказался. И вылетел из Литинститута и комсомола.
—Вопрос о том, что нужно человеку,—говорил Григорий Михайлович,—чтобы чувствовать себя человеком: это вопрос о смысле жизни, о готовности принять свой удел достойно. Каждый решает его сам. Так определяется позиция. И суть в том, что её нужно отстаивать и любой ценой защищать. Требуется мужество, и не меньше, чем на войне.
«Защищая свою крутизну»—так называется одна из книг Г.М. Поженяна, за которую он удостоился Государственной премии России. Григорий Поженян остался верным девизу «Отдай жизнь Отчизне, сердце—женщине, душу—Богу, честь оставь себе». И таким он запомнится навсегда!

 

(Окончание следует).

Другие статьи этого номера