Парнасское «графство» Алексея Толстого

135 лет назад в небольшом городке Самарской губернии родился Алексей Николаевич Бостром—выдающийся русский советский писатель и публицист, автор десятка пьес и знаменитых романов («Хождение по мукам», «Петр Первый») классик советской научной фантастики («Аэлита», «Гиперболоид инженера Гарина»), наконец, безусловный фаворит Сталина (три именные премии первой степени) и кумир миллионов обожающих его российских мамочек, читающих и по сей день деткам на ночь его знаменитую сказку о приключениях деревянного человечка. Это потом, спустя 14 лет после своего появления на свет (откроем карты.—Авт.), Алексей Николаевич Толстой, самый молодой из трех «толстых» столпов отечественной беллетристики, обретет наконец свою родовую фамилию и станет впоследствии широко известным любимцем народа—писателем под негласно вторым своим именем—«красный граф»…

 

…Презрев стезю «технаря»…

Как же это произошло, что сын именитого отпрыскаПарнасское «графство» Алексея Толстого старинного дворянского рода Толстых, наследник богатого самарского помещика графа Николая Александровича Толстого долгие годы носил родовую фамилию своего отчима—Бострома? Так и просится в строку киношная фигура речи—«дубль-2»: именно при подобных обстоятельствах в историо-графии отечественной литературы значится появление на свет так же долго жившего под чужим именем замечательного русского поэта Афанасия Фета…
Мать Алексея Толстого, Александра Леонтьевна, внучка декабриста Николая Тургенева, будучи беременной, из-за постоянных скандалов в семье ушла от супруга к другому мужчине—земскому чиновнику Алексею Аполлоновичу Бострому, оставив троих детей. Брак с неверной женой был расторгнут отцом Алексея Николаевича, бывшая графиня с родившимся сыном стала жить в деревеньке гражданского мужа, которого Алексей, даже уже став взрослым, называл своим отцом.
И только в 1896 году его матушка обратилась к царю с просьбой выдать сыну метрическое свидетельство о том, что он родился в дворянской семье: без этого нельзя было продолжать получение образования вначале в Сызранском реальном училище, а затем и в Технологическом институте Санкт-Петербурга…
Однако стезя «технаря», как вскоре оказалось, его вовсе не прельщала. Как и все Толстые, он предпочел мир культуры и искусства. Юноша открывает для себя театр Чехова и Горького (первая в жизни рецензия), сходится с живописцами, серьезно изучает теорию символизма как знаковое течение в поэзии серебряного века. К концу обучения в институте А.Н. Толстой решительно поворачивается к писательскому делу…
Начинал он как поэт. Издал в 1907 году томик стихов «Лирика», которых впоследствии стыдился и упрямо замалчивал в качестве факта своей творческой биографии.
Первым опытом прозы, как впоследствии признавался сам А.Н. Толстой, были «Сорочьи сказки», включающие четыре десятка прозаических миниатюр. Молодого беллетриста заметили критики, подчеркивая, что эта проба прозаического пера Толстого была как бы прицельной планкой овладения им сочной народной речью. Здесь же обозначилось и характерное свойство его таланта—юмористическая окраска повествования…
С этой книги Алексея Толстого и начинается его столбовая дорога в мир классической российской литературы. Мы уже упоминали знаковые вещи этого замечательного мастера слова, ниже остановимся подробнее на одном из его творений, широко известном в стране. А пока коротко обратим внимание читателя на главные вехи биографии Алексея Николаевича Толстого, взяв за основу события его жизни, начиная с Первой мировой войны.
Именно с 1914 года в творчестве будущего «красного графа» начинает явно прорисовываться такой новый жанр, как батальная публицистика. Военный корреспондент «Русских ведомостей» Алексей Толстой постоянно находился в действующей армии. Циклы его очерков («По Галиции», «На Кавказе», «По Волыни») получали широчайший резонанс у российского читателя, т.к. война у Алексея Толстого—это потрясение, народное бедствие, причем без романтического флёра, с ориентацией на жесткую окопную правду. Именно в 1914-1917 годах закладывались основы блестящего таланта Алексея Толстого как выдающегося советского публициста периода Великой Отечественной войны…
…Октябрьскую революцию «третий Толстой» воспринял с тревогой и сомнениями. Последовала в конце концов эмиграция, целых пять лет он проживал в Константинополе, Париже и Берлине. Именно в эти годы Толстой, мучительно терзаясь трагическими коллизиями Гражданской войны на своей покинутой Родине, приступил к созданию знаменитой трилогии «Хождение по мукам», а также обдумывал канву романа «Петр Первый».

 

«Он продал первородство за чечевичную похлебку…»—

так нелестно отозвался нобелевский лауреат Иван Бунин об отношениях А.Н. Толстого с советским режимом. И в этой связи есть резон констатировать, что в жизни и творчестве «третьего Толстого» особое место занимала фигура Иосифа Виссарионовича Сталина, который питал к «красному графу» немотивированно благосклонное пристрастие.
Почему? Казалось бы, бегство этого писателя за рубеж, первоначальное неприятие им идей революции, парижские публикации эмигранта, окрашенные явной неприязнью к стране «победившего хама», наконец, абсолютный игнор судьбоносной роли товарища Сталина в узловых революционных эпизодах отреченной от старого мира России (повесть «18-й год».—Авт.)—все это никак, кажется, не должно было способствовать явно триумфальному возвращению А.Н. Толстого на Родину в августе 1923 года.
Однако именно так, с объятиями, исключающими «удушение», он был встречен в Москве… В театрах стали бескупюрно ставить его пьесы. «Вождь народов» неизменно приглашал писателя на кремлевские собирушники, Толстой оказался обладателем роскошных апартаментов в Детском Селе, его возили по Москве на личном автомобиле…
За что? А ведь было за что. В повести «Хлеб» «красный граф», демонстрируя высший пилотаж симбиоза, вознес до небес особые полководческие заслуги «вождя народов» при обороне Царицына. А романы «Петр Первый» и «Иван Грозный» (1943 год) просто были созданы под виртуальную диктовку Сталина, которому позарез конкретно на пике народной беды нужны были публикации об особой роли сильной личности Вождя в российской истории…
Сегодня можно со всей очевидностью констатировать тот факт, что «красный граф» сумел прекрасно ассимилироваться в стране, где концлагерь грозил даже за то, что советский гражданин во сне посмел бы имя Сталина произнести в сопряжении со словом «сатрап»… Так что вот уж поистине: «девушку танцует тот, кто кормит ее с руки…»
Социальный строй Страны Советов, конечно же, явно претил Алексею Толстому. И особенно ему «сыпали соль на рану» те явно нечистоплотные устои, которые царили в творческих коллективах советского театрального сообщества. Вот почему некоторые свои знаковые вещи он умело зашифровывал. А по большому счету можно сказать, что с режимом Толстой не ладил, однако был встроен в него технологически безупречно.

 

А кто там выглядывает из-за спины Буратино?

Вся «подноготная грязь» сложных взаимоотношенийПарнасское «графство» Алексея Толстого режиссеров и актеров МХАТа нашла свое скрытое отражение в коронном произведении А.Н. Толстого, в его общепризнанно духовном завещании—знаменитой сказке «Золотой ключик, или Приключения Буратино» (ремейк произведения итальянца К. Коллоди «Приключения Пиноккио. История деревянной куклы»).
Считается, кстати, что тов. Сталин лично порекомендовал А. Толстому создать нечто такое, что должно было воспитывать в советских детях чувство классового превосходства по отношению к буржуазии.
Однако хитрый граф, отринув менторски-нравоучительный лейтмотив сказки флорентийца Лоренцини, полностью ее перелопатил, и в самой первой редакции она уже называлась «Новый роман для детей и для взрослых». Получилась шутовская сатира, трикстер с обворожительным героем, обладающим отрицательными чертами, фактически—кукиш советской власти, которая позволила практически приватизировать МХАТ, превратив ведущий театр страны рабочих и крестьян в некое узилище, где карабасы-барабасы беспредельно правили бал…
Образы прототипов главных героев сказки призрачно… узнаваемы. Пьеро—это Александр Блок. Буратино списан с заикающегося «долгоносика» К.С. Станиславского, знаменитого реформатора театра. Если вникнуть в «заслуги» деревянной куклы, то выясняется, что друзей она спасла случайно, папу Карло сдала полицейским, во время боя отсиделась на дереве, ключ умыкнула, наконец, ее беспардонно надули мошенники в «Стране дураков» (географический намек узнаваем, не так ли?—Авт.).
Что же при таком раскладе сюжета сказки должно приходить на неискушенный ребяческий ум будущему строителю коммунизма? Ведь юный слушатель ощущает себя на одной доске с куклой, тогда как на родителей смотрит снизу вверх…
…А.Н. Толстой виртуозно владел историческим материалом. И имя Буратино возникло вовсе не случайно. Именно итальянский ростовщик Тит Буратини предложил русскому царю Алексею Михайловичу заменить серебряные и золотые деньги на медные. В итоге 4 августа 1662 года в России разразился пресловутый «медный бунт». Очень толстый намек…
А теперь обратимся к Карабасу-Барабасу. Перевод—«черная голова» и «басмач». Более того, Барабас—это библейская транскрипция имени разбойника Варравы, которого выпустили из-под стражи вместо Христа.
Прототип Карабаса-Барабаса—известный режиссер Всеволод Мейерхольд (доктор кукольных наук)… Его плётка-семихвостка—это маузер, который клался им для пущего устрашения на стол во время репетиций. А борода К.-Б.—это шарф Мейерхольда, который он носил, постоянно засовывая один конец в карман…
Это у него актеры по 5-7 часов стояли у станка, чтобы достигнуть совершенства в движениях, что соответствовало особой системе биомеханики, которую «плетью и пряником» внедрял на советской сцене Всеволод Мейерхольд…
…Далеко не педагогическая сказка А.Н. Толстого (чего только стоит сценка, когда «Буратино схватил молоток и запустил его в голову говорящему Сверчку».—Авт.) издавалась в СССР 182 раза, общий ее тираж превысил 14,5 миллиона изданий, была переведена на 47 языков мира…
Таким вот образом «красный граф» и преодолевал тот раскол в собственной душе, который был обусловлен, с одной стороны, приспособленчеством с тайным нежеланием мириться с жуткими атрибутами культа личности, а с другой—высочайшим патриотическим духом истинного гражданина своей страны, что особенно проявилось в военной публицистике Алексея Толстого, чьи пламенные строки репортажей и очерков вдохновляли защитников России на героические деяния во время Великой Отечественной войны…
И, пожалуй, самый характерный пример такого поистине подвижнического писательского подвига Алексея Толстого—это очерк, знаменующий трагический факт оставления Севастополя в начале июля 1942 года.

 

«Флаг Севастополя»

Осмыслить трагическую весть об оставлении гордого города-героя фактически уже безоружными его защитниками и попытаться назвать причины падения Севастополя—такая вообще-то непростая задача встала перед Алексеем Николаевичем, когда он после долгих и мучительных раздумий 5 июля 1942 года наконец начертал на чистом листе бумаги название идущего прямо в номер газеты «Известия» очерка—«Флаг Севастополя».
Как донести до многомиллионного читателя одной из ведущих печатных трибун страны всю совокупность противоречивых и горьких коллизий, лежащих в основе принятия решения о сдаче Севастополя, какими словами начать и завершить эту знаковую газетную публикацию? Причем так, чтобы чувство горечи от потери любимого россиянами города не возобладало над чувством гордости за Севастополь, за весь Красный флот, за наш свободолюбивый народ, с «яростью благородной» ведущий смертельную схватку с оголтелыми врагами…
И «красный граф» сумел-таки найти нужные слова, попав в самый нерв правды о Севастопольской страде-2. Ниже мы приводим в сжатом варианте исторический очерк Алексея Толстого под названием «Флаг Севастополя».
«…Со второго на третье июля Севастополь приспустил флаг. В последние дни обороны Севастополя—города русской славы—его гарнизон со всей злобой и небрежением к смерти дрался в городских предместьях и на улицах, имея задачу—выгадать часы для эвакуации войск и населения и еще, и еще дороже отдать любимый город за немецкую кровь.
Черноморцы и красноармейцы героического гарнизона сделали все возможное и дважды сверх возможного, чтобы победу немцев превратить в их поражение, чтобы не немецкая, но русская слава загремела по миру.
Храбр не тот, кто очертя голову кидается на смерть, а тот, кто терпелив к смерти, кто ей говорит спокойно: «А ну, безносая, посторонись, мне еще некогда…» Таков русский солдат…
Одиннадцатая немецкая армия в составе трехсот тысяч штыков, почти тысячи самолетов, танкового корпуса и мощной артиллерии, в которой были орудия большего калибра, чем знаменитая «Берта», семь месяцев и еще двадцать пять дней грызла и ломала зубы о севастопольский орешек.
Севастополь был лишь кружочком на карте Крыма. Резервы, огнеприпасы и питание приходилось с большим трудом и потерями подвозить на судах, отстреливающихся в открытом море от пикирующих бомбардировщиков и торпедоносцев. Севастопольский гарнизон был лишен возможности маневра и тем самым—инициативы боя. На каждого защитника крепости приходилось по крайней мере пять врагов; когда он убивал эту пятерку, на грузовиках подкатывали свеженькие—длинные немцы и черномазые румыны.
Задача Севастополя была в том, чтобы оттянуть на себя возможно больше сил врага, сковать их, истреблять и перемалывать и тем самым спутать планы весеннего гитлеровского наступления.
За двадцать пять дней июня 1942 года немцы потеряли под Севастополем разгромленными полностью 7 немецких дивизий и 3 румынские, больше половины танкового корпуса, треть самолетов. Всего за восемь месяцев осады Севастополя немцы потеряли здесь около трехсот тысяч солдат и офицеров, из них не менее ста тысяч—убитыми. Это была цена крови за развалины Севастополя, который будет взят нами обратно,—защитники Севастополя поклялись на этом; сегодня весь Советский Союз дает клятву: город славы снова будет наш…
Вся страна болела душой за легендарных героев, обороняющих славу и честь нашей Родины. С каждым новым днем, узнавая, что по-прежнему стоит Севастополь, дымясь развалинами на берегах исторических бухт, гордостью и благодарностью, болью и тревогой наполнялись наши сердца. Севастополь приспустил флаг, Севастополь выполнил задачу, но лишь для того, чтобы скоро, очень скоро в час боевой тревоги снова поднять его…
Немцы во весь эфир шумят и верещат о победе. Дорого она им досталась, она стала пирровой победой.
Алексей Толстой».

 

«Пророчески расслышал…»

…Каждому времени импонируют свои герои. Начало судьбоносных предгрозовых 40-х годов прошлого века вынесло на постамент плеяды всенародно любимых советских писателей именно «красного графа»—Алексея Николаевича Толстого. За два года до Великой Отечественной войны в «Правде» была опубликована его статья под знаковым заголовком—«За Родину! За Сталина!» Это именно он, а не кликушествующие мехлисовские виртуозы агитпропа, сумел пророчески расслышать в раскатах волн небесной оратории, нет, не лозунг, а чеканный боевой клич миллионов русских солдат, в недалеком будущем готовых сойтись в смертельном поединке с оголтелым врагом. И почему-то никто сегодня не удосуживается осознать, что именно А.Н. Толстому принадлежит и некая сакральная фраза, которую охотно и часто эксплуатируют патриотически настроенные российские политологи, оценивая градус международной напряженности, а именно: «Россия войны не начинает. Россия войны заканчивает»…
Уже только за это есть смысл воздать и в XXI веке должное «третьему Толстому» как великому гражданину великой державы…

 

Леонид СОМОВ.
На снимках: «красный граф» А.Н. Толстой; знакомая миллионам советских людей рожица хитроумного Буратино.

Леонид Сомов

Заместитель редактора ежедневной информационно-политической газеты "Слава Севастополя"

Другие статьи этого номера