Соприкосновение

…В салон маршрутки я зашла раздраженной. Утром пришлось побывать в одном из городских казенных учреждений, где человек, наделенный погонами и властью, потребовал к и без того не тощей папке личных документов довезти еще «парочку». Наверное, он был прав. Но предстоящее путешествие до дома и обратно показалось малопривлекательным. Однако пришлось подчиниться, мысленно ругая всю бюрократическую рать.
Городской пейзаж, мелькающий от остановки до остановки за окном общественного транспорта, был под стать этому серому утру. Все, что так удачно летом было завуалировано зеленью, выпятилось наружу в нарочито гротескном, безобразном виде. Доверху набитые мусорные контейнеры как часовые-постовые то и дело встречались на пути следования…

 

—А можно, я почитаю вам свои стихи?
Обернувшись на голос, я увидела рядом сидящую Соприкосновениеженщину. На вид ей было около шестидесяти лет. Полная и, скорее всего, невысокая. Короткая стрижка, покрашенные волосы. Цветастый платок на плечах, распахнутое пальто. Взгляд ее был мягким, доверчивым и вполне адекватным. Как дуэлянты, мы несколько секунд пристально смотрели друг другу в глаза. Подавив внутреннее недовольство, я неуверенно, но, тем не менее, кивнула.
Она так же легко, как только что напросилась на сиюминутное знакомство и выпросила внимание, начала декламировать поэтические строки. Чувственно, негромко, с выражением. Закончив одно стихотворение, со словами «А вот еще» начала читать следующее.
Честно признаться, я была в замешательстве. Оборвать ее сухо? Отвернуться к окну? Просто сказать: «Извините, мне сейчас не до поэзии!» и таким образом выдворить эту непрошеную гостью за священные границы личного пространства…
«А стихи-то хорошие… Искренние, талантливые,—вступил в противоречие с побуждением внутренний голос.—Жалко тебе, что ли? Еще минут десять ехать. Пусть читает, раз уж ей так хочется…»
Пассажиры в маршрутке вели себя так, будто ничего и не слышали. Наверное, и вправду не слышали ничего.
И вот уже не город с его невзыскательным урбанизмом мелькает за глянцем пассажирского окна, а видятся дом на деревенской окраине, звенящая тишина ночи, распахнутое окно, луна… И женщина, тенью мятущаяся по комнате. Ей нет покоя, ей не до сна…
—Мне скоро выходить!—предупреждаю незнакомку, но уже не из желания оборвать на слове, а из вежливости.
—Ничего, я успею!—в очередной раз удивляет она и продолжает прочтение.
Аплодисменты. Занавес.
Мне нравится думать, что в поэзии я что-то понимаю. Правда, сама много лет уже не пишу. И не буду писать. Все. Захлопнулась форточка. Кто знает, о чем это я,—поймет. Но отказать в признании тому, кто этого действительно заслуживает, было бы нечестно, неправильно.
—У вас замечательные стихи! Вы по-настоящему талантливы! Не останавливайтесь в своем творчестве, продолжайте,—спешу сказать незнакомой женщине, потому что скоро мне выходить. Она улыбается. Говорит, что на самом деле писать стихи начала относительно недавно. Лет десять-пятнадцать назад, а раньше—ни-ни. Еще комплименты, слова ободрения. Вдруг я зачем-то ей говорю:
—Бывает, что внезапно люди начинают писать стихи из-за утраты, от какого-то сильного потрясения…
—У меня так и было,—спокойно и тихо отвечает случайная спутница.—Я похоронила двоих сыновей.
Мы умолкаем. Мимо «топика» несутся машины. Сотни, тысячи людей торопятся, спешат по своим неотложным делам. Такие занятые… и вдруг окажется—такие одинокие, если представится случай заглянуть им внутрь. Для чего нам, человекам, суждено пережить это состояние? Что должны мы понять? И зачем? На ум пришла фраза Марка Аврелия, сказанная две с лишним тысячи лет назад: «Люди нужны друг другу, как рука руке, нога ноге, как нижняя челюсть верхней челюсти…» По мнению римского императора и философа, так захотели божества…
Эта история напомнила другой случай. Он врезался в память, как в сырую землю впечатывается след сапога,—так же жестко и грубо. Может, потому, что была я еще ребенком и опыт соприкосновения с искаженной чужой реальностью воспринимался тогда почти так же искренне, как своя боль.
…На автовокзале городка N в ту ночь дожидались своих утренних рейсов человек пятьдесят транзитных пассажиров. Наша семья из четырех человек, в том числе полугодовалый ребенок, тоже вынужденно находилась здесь. Присесть было некуда. Зал ожидания—переполненный. Как только кто-то вставал, отправляясь по своим нуждам, это место «захватывалось».
—Мужчина, я вас прошу, я вас умоляю, уступите место. А вы, мамочка с ребенком, пройдите сюда, присаживайтесь. Это не дело—с малышом на чемоданах спать…
«Порядки» наводила очень пожилая женщина. Как потом выяснилось, звали ее баба Шура. Ходила вперевалочку, как утка, очевидно, на больных ногах. В ситцевом платье, застиранном до неузнаваемости, в клеенчатом переднике. На голове такой же «обезличенный» платок.
—Может, воды тебе теплой согреть, милая? Малой-то обделался. Эко пахучий! Сейчас мы в порядок его приведем…
Баба Шура была здесь и за пресловутую комнату для матери с ребенком, и за справочное бюро, и за блюстителя порядка (тех, кто шумел,—отчитывала), и за кабинет психологической разгрузки. Всю ночь старушка, беспокоящаяся за всё и всех, не смыкала глаз. Случилось так, что уже под утро баба Шура присела возле меня. Тогда я спросила её про дом, про семью.
—Я не бомжачка. У меня есть дом! За перевалом, у железнодорожной станции. Я сама ухожу. Там внучка с мужем живет. Ругаемся мы… Я им мешаю… Молодым-то, понятно, тоже пожить хочется. А я вот… на автовокзале прижилась.
С той поры прошло много времени. Но образ бабы Шуры, одинокой души с нерастраченным (или невостребованным?) запасом любви к людям, то растворяется в небытие, то в новом обличье прорисовывается снова.

 

Оксана НЕПОМНЯЩИХ.

Оксана Непомнящих

Обозреватель ежедневной информационно-политической газеты "Слава Севастополя"

Другие статьи этого номера