Посол добра и человечности—Расул…

Только одно лишь это имя, написанное по-русски, завещал начертать на своем надгробии народный поэт Дагестана, его «визитка»—Расул Гамзатович Гамзатов,—который абсолютно все свои стихи и прозаические произведения создавал исключительно на родном, аварском языке, на котором имя Расул означает «посланец»…

 

«Совесть—это тысяча свидетелей»

Таким вот он и видится нам сегодня: Посол добра и человечности—Расул...светлым, прямым и мудрым, всегда готовым по-восточному загадочно вещим образным словом удивить и взволновать своего собеседника. По кавказским геронтологическим канонам ему, право слово, еще надлежало жить и жить: ныне исполнилось бы всего 95 лет. Но, как говаривал его хороший друг Юрий Никулин, «не судьба…»Таким вот он и видится нам сегодня: светлым, прямым и мудрым, всегда готовым по-восточному загадочно вещим образным словом удивить и взволновать своего собеседника. По кавказским геронтологическим канонам ему, право слово, еще надлежало жить и жить: ныне исполнилось бы всего 95 лет. Но, как говаривал его хороший друг Юрий Никулин, «не судьба…»Зато та же судьба отвела долгие и долгие годы жизни его творческому наследию. Он оставил потомкам 25 книг, одухотворенных наглядными пособиями искусства жить в трудах и борьбе, исповедуя любовь и милосердие, мужество и трудолюбие, терпимость и красоту,—все то, что составляет этнокультурный потенциал аварцев, небольшого горного гордого народа на Кавказе.Если коротко охарактеризовать квинтэссенцию многогранного творчества этого высокоталантливого человека, то она уместится в эпицентре всего лишь двух слов: всечеловечность и вневременность. Появись возможность прочесть иное стихотворение Расула Гамзатова современнику Христа, живущего на берегу Мертвого моря, когда уже вовсю стояла проблема высыхания этого знаменитого библейского соленого водоема, то он, несомненно, сделал бы для себя самый верный нравственный выбор…Приведем для наглядности такое вот четверостишие Расула: Мне кажется, что это—чушь, Что старый Каспий   обмелеть не может… Процесс мельчанья   человечьих душ Меня гораздо более       тревожит…Именно этот постулат—метроном чистой совести гражданина, всегда набатно звучащий для сердец, жаждущих мира, добра и света,—не может не задеть душевные струны человека во все времена, у всех народов, согласимся…Еще, кстати, римский ритор Марк Квинтилий 1948 лет назад сказал: «Совесть—это тысяча свидетелей»…

 

Самые первые рифмы

…Родной Дагестан еще в далеком детстве подарил Расулу  площадку для взлета в океан Большой Поэзии. Случилось это в 1934 году, когда неожиданно с небес, как сказочная птица Симург, на небольшую площадку в горах в Хунзахском районе Дагестана почти вслепую приземлился «АНТ-40» знаменитого советского летчика Георгия Байдукова. Вот выдержка из его воспоминаний: «Решено было лететь в горы, чтобы вживую пообщаться с людьми, которые доверили бы мне работу депутатом в Верховном Совете РСФСР… Запомнив на вершине горы более или менее плоское место, отваливаю от Хунзаха к Гунибу. Ищу пологую выемку… Хватит или не хватит длины впадины для пробега? Самолет сильно парашютирует. «Рискнем?» Слышу голос механика: «Раз решил—садись». Сели. Пока убирали камни из-под колес, перед нами возникли люди села Цада—красиво одетые джигиты на скакунах, женщины, укутанные в покрывала, и вездесущие любопытные мальчишки…»…Родной Дагестан еще в далеком детстве подарил Расулу  площадку для взлета в океан Большой Поэзии. Случилось это в 1934 году, когда неожиданно с небес, как сказочная птица Симург, на небольшую площадку в горах в Хунзахском районе Дагестана почти вслепую приземлился «АНТ-40» знаменитого советского летчика Георгия Байдукова. Вот выдержка из его воспоминаний: «Решено было лететь в горы, чтобы вживую пообщаться с людьми, которые доверили бы мне работу депутатом в Верховном Совете РСФСР… Запомнив на вершине горы более или менее плоское место, отваливаю от Хунзаха к Гунибу. Ищу пологую выемку… Хватит или не хватит длины впадины для пробега? Самолет сильно парашютирует. «Рискнем?» Слышу голос механика: «Раз решил—садись». Сели. Пока убирали камни из-под колес, перед нами возникли люди села Цада—красиво одетые джигиты на скакунах, женщины, укутанные в покрывала, и вездесущие любопытные мальчишки…»Среди них как раз оказался и 11-летний Расул. Он завороженно смотрел на диковинную стальную машину, на летчиков в шлемах, отдаленно напоминающих традиционный местный головной убор—чухту. И его сердце внезапно заполонил поток рифмованных строк:В моей душе возник восторг, И крик я радости исторг…Это было самое первое стихотворение будущего народного поэта Дагестана. Наивное. Страстное. О неописуемо красивой огромной птице, слетевшей с небес на маленькую низинку среди как бы расступившихся гор, о знаменитом летчике, чья слава докатилась и до горных аулов Кавказа…Позже он налетает на различных самолетах десятки тысяч километров, исколесив, почитай, весь мир,—посланец большой северной, а также южной, восточной и западной страны—России, которую он считал второй матерью.Однако знаково врезавшимся в память перелетом Расулу Гамзатову покажется путешествие в страну сакуры, долгожителей и самого страшного ругательства—«дурак». Сюда он прилетел в 1965 году по приглашению из канцелярии императорского двора Страны восходящего солнца на 20-ю годовщину атомной бомбардировки Хиросимы….Расул стоял у памятника жертвам всемирно известной беды, в том числе и японской девочке Садако Сасаки, умершей от лучевой болезни. Она свято уверовала за год до смерти в то, что если вырезать из бумаги 1000 журавликов—вестников небес—хворь отступит. Из десятков стран ей приходили посылочки с бумажными рукотворными белыми птицами. Но Садако не выжила……Печально звучит набатным стоном огромный барабан. Около тысячи японских мужчин и женщин в строго белых одеяниях молча, как бы журавликами, складывают ладони рук, отдавая дань памяти и Садако, и 166 тысячам жителей Хиросимы, погибшим в адском котле радиации. Именно в этот момент над городом возникает в небе журавлиный клин. Это было неописуемо красиво и так символично!Уже летя в «Боинге», направляющемся назад, в Москву, Расул Гамзатов стал слагать первую строфу его знаменитого горестно-печального шлягера «Журавли»—реквиема по солдатам, не пришедшим с полей сражений. И не только с полей…Его любимый старший брат Ахильчи избрал своим ратным уделом морскую авиацию. Это и о нем вспомнил Расул, пролетая над Байкалом. И вспомнил в прямой связи с теми впечатлениями от Японии, которые вдохновили его на создание своего самого пронзительного, всепогодно узнаваемого стихотворения «Журавли». Потому как Ахильчи погиб в Крыму в пороховом мае 1942 года……Уже приземлившись в Москве, тогда, в 1965-м, Расул пережил страшную минуту: ему сказали, что как раз в тот час, когда рыдал над Хиросимой колокол скорби, ушла в мир иной его мать. Это о ней он напишет такие сжимающие сердце, скорбные строки: Трудно жить,  навеки Мать утратив. Нет счастливей тех,  чья Мать жива. Именем моих погибших   братьев, Вдумайтесь, молю,       в мои слова!…В 1970 году Расул Гамзатов отдыхал у нас в Крыму, в пансионате «Айвазовский». Он тогда сказал поэту Борису Серману: «Как у вас легко пишется!» Расул Гамзатов тогда нашел время побывать и в Севастополе. После посещения Панорамы его на катере отвезли в Любимовку, где он, попросив оставить его одного, долго стоял у кромки «дикого» пляжа и смотрел в море. Наверное, туда, где волны сомкнули свои бирюзовые «крылья» над крыльями «Яка» старшего брата Ахильчи…Между прочим, его мама—Хандулай—многие годы после окончания Великой Отечественной войны твердила: «Нет, не умер он. Над мертвыми ставят камни. Наш Ахильчи еще вернется…»Ее никто не переубеждал…

 

Как это было

…Однако вновь обратимся к гамзатовскому бестселлеру «Журавли». Когда это стихотворение, переведенное Наумом Гребневым, услышал Марк Бернес, которому Расул его прочел первому, знаменитый певец был бесконечно растроган. Он попросил композитора Яна Френкеля сочинить музыку к этому замечательному образчику реквиема по всем воинам, сложившим голову на поле боя…
Мелодия у Яна Френкеля окончательноПосол добра и человечности—Расул... родилась «на четвертом месяце». И какая! Она явилась поистине лебединой песней умирающего Марка Бернеса. 8 июля 1969 года сын отвез его в студию звукозаписи, и Марк запечатлел на пленку эту неповторимо трогательную песню с первого дубля. А 16 августа того же года тот, чьи «шаланды, полные кефали…» в «темную ночь» «в Одессу Костя приводил», ушел из жизни на волне всенародной печали…
Бернес, кстати, успел впервые озвучить «Журавлей» в редакции «Комсомольской правды», куда были приглашены именитые гости—генералы и адмиралы, герои войны. Тогда один из главных «режиссеров» Курской битвы маршал Иван Конев и сказал свою знаменитую фразу: «Спасибо! Как жаль, что нам отказано в праве плакать!»
…К журавлиной теме обращались—и не раз!—многие знатные обитатели Парнаса России.
Сергей Есенин: «Полюбил я седых журавлей, с их курлыканьем в тощие дали…»
Александр Блок: «Летят, летят косым углом, вожак звенит и плачет…»
Николай Заболоцкий: «Два крыла, как два огромных горя, обняли холодную волну, и, рыданью горестному вторя, журавли рванулись в вышину…»
Несомненно, Расул Гамзатов был знаком с этим замечательным творением человека, чей перевод «Слова о полку Игореве» считается классическим. И напевный скрипичный строй «Журавлей» Заболоцкого, конечно, кровными узами связан с «Журавлями» Расула Гамзатова…
И все же… И все же это детище дагестанского ашуга из рода Гамзатовых неповторимо. Следует заметить, что Марк Бернес, впервые ознакомившись с текстом, тактично посоветовал Расулу Гамзатову внести небольшую правку в первое четверостишие будущей песни, а именно: в строке «мне кажется порою, что джигиты, с кровавых не пришедшие полей…» он предложил заменить лишь одно слово—«джигиты»—на «солдаты». И незамедлительно песня, как бы ограниченная рамками скорбящего Кавказа, обрела вседержавный масштаб. И даже всемирный, ибо ее и поныне поют в различных странах Земли, по крайней мере, на пятнадцати языках…
Малоизвестный факт: как только эта молитвенная баллада прозвучала на Всесоюзном радио, в общем потоке писем поэту и композитору, пронизанных искренней благодарностью за это их высокоталантливое произведение, буквально выношенное под сердцем, изредка попадались и такие, в которых атеисты-авторы выражали «патриотическое» недоумение, а именно: зачем вселять в души людей веру о возможности загробной жизни? Пришли три таких письма и в ЦК КПСС, откуда в местные партийные комитеты поступило указание из идеологического отдела ЦК запретить исполнять песню «Журавли», особенно в церквах и мечетях…
Есть такое хорошее выражение: «Не тут-то было!» Искреннее возмущение тысяч и тысяч людей, чьи сердца покорила эта песня, все же услышали в Кремле. И Л.И. Брежнев выдал такой вердикт: «Исполнять можно. Но не часто».
Повторимся: «Не тут-то было!»

 

Крымские метки

…Перу этого замечательного ашуга Дагестана принадлежат десятки и других прекрасных поэтических произведений: «Есть глаза у цветов», «Исчезли солнечные дни», «Высокие звезды», «Берегите друзей» и т.д. Однако особняком стоит его замечательная поэма «Солдаты России». Она начинается так: «Спят в Симферополе в могиле братской семь русских и аварец, мой земляк…»
Расул рассказывает о потрясающем случае во время минувшей войны: «В Крыму весенние стояли дни, когда в разведку двинулись они…» Солдат засекли по наводке предателя, и они приняли неравный бой против роты гитлеровцев. Патроны и гранаты кончились, всех восьмерых окружили. Русских сразу же приставили к расстрельной стенке, а аварцу предложили жизнь: «А ты чужой им, ты совсем другой». Однако аварцы честью не торгуют, и сын Дагестана, встав рядом с русскими братьями, подставил грудь под дула вражеских «шмайсеров»…
…Именно об этой поэме я напомнил в начале сентября 1973 года Расулу Гамзатову в ходе интервью, взятому у него по итогам Всесоюзного выездного семинара поэтов России, который проводился в Тольятти.
Расул очень спешил на родину, на празднование своего 50-летия: «Меня ждет Махачкала!» Но 15 минут мне, корреспонденту ведущей городской газеты, все же уделил.
«Ты из Симферополя?»—спросил он, узнав, что я из Крыма. Я ответил, что нет, из Севастополя. «О, этот героический город давно поселился в моей душе. Там, в небе над поселком Любимовка, во время войны погиб мой брат Ахильчи. Он учился в самом земном институте—сельскохозяйственном, но на войне выбрал небо, стал летчиком».
К слову, наш посёлок он назвал так по-аварски: «Йокулчох»…
Помолчав, Расул Гамзатович сказал: «Именно твоему городу я как-то посвятил такие строки: «Счастье—не то, что само собою приходит, когда его и не ищешь. Счастье—город, отбитый с боя или отстроенный на пепелище…»
…Мой четвертый, предпоследний вопрос в этом интервью звучал так:
—Какое ваше, Расул Гамзатович, самое заветное сегодня желание?
—Какое? Их несколько. Но самое заветное—это чтобы хотя бы одна из моих дочерей одарила меня внуком. Я его назвал бы Хаджи-Муратом или Шамилем…
Увы, его мечта так и не осуществилась…
А концовка этого памятного интервью звучала так: «С чем бы вы хотели обратиться к людям Земли, с каким наказом?» И Расул Гамзатов незамедлительно ответил: «Подумайте над тем, что вы делаете…»
…Как же это вовсе не поэтическое резюме Расула актуально сегодня! Всем нам памятна речь нашего президента, который с трибуны Генеральной Ассамблеи ООН обвинил США и их союзников в «пестовании террористов». Именно тогда он сказал: «Вы хоть понимаете теперь, что натворили?..»
…Проходят годы, приходит время особой гражданской ответственности за все, что мы делаем на нынешней, всё более огнеопасной Земле, на которой почти на всех континентах воздвигнуты стелы с клином-стаей белых журавлей, взметнувшихся в небо…

 

Леонид СОМОВ.
На снимках: Расул Гамзатов; первый в Дагестане памятник Белым журавлям.

Леонид Сомов

Заместитель редактора ежедневной информационно-политической газеты "Слава Севастополя"

Другие статьи этого номера