«Русскоязычные эмигранты сделали Голливуд»

Без тебя...

Режиссер Сергей Бодров—о работе в Америке, скандале с Харви Вайнштейном и первом сценарии сына.

Сергей Бодров давно живет и работает в Голливуде, но регулярно приезжает в Россию—в том числе для того, чтобы снимать кино. Режиссер разъяснил «Известиям», почему взялся за фильм о Калашникове, как скандал с Харви Вайнштейном меняет индустрию, а также рассказал о Георгии Данелии, Терренсе Малике и съемках «Брата-3».

 

Свет в окошке

—У вас в фильмографии—«Кавказский пленник», одна из самых сильных антивоенных картин в новейшей истории. А совсем скоро стартуют съемки вашего нового фильма «Калашников», который расскажет о создателе знаменитого автомата. Выбор материала кажется несколько удивительным.
—Меня привлекла удивительная судьба этого человека. В биографии Калашникова были детали, которые он долгие годы скрывал, иначе бы его просто не допустили ни к какому оружию. Он родился в большой крестьянской семье, которую потом раскулачили и отправили в Сибирь. В 15 лет вынужден был подделать документы. Его ловят—он пускается в бега, скитается, просит милостыню на станциях, пока знакомые не дают ему приют в Казахстане.
А в 1938 году он был призван в армию. Начинается война, и оказывается, что наше оружие просто неконкурентоспособно. У немцев «шмайсеры», а у нас—одна винтовка на троих, которую и то постоянно клинит. И он, полуграмотный, в общем, человек, придумывает оружие для своего брата-солдата—простое, надежное, пригодное в любых условиях. Калашников хотел сделать оружие Победы, но из-за бюрократических проволочек автомат поступил на вооружение уже после войны.
Мне кажется, это очень русская история. Думаю, мало есть на свете великих конструкторов, которые начинали свою биографию с милостыни на улице.

—В этом году вы стали президентом фестиваля «Зеркало». Почему? Это же не фиктивные обязательства. Надо тратить время, силы.
—Я дал согласие во многом потому, что фестиваль носит имя Тарковского. Он жил здесь, на Волге, в городе Юрьевце. А Тарковский—это икона. В конце 60-х годов я был на «Мосфильме» осветителем и видел, как он работает. Конечно, из-за разницы статусов никаких особых разговоров у нас с ним не было и быть не могло. Но одного взгляда было достаточно, чтобы понять: человек это совершенно неординарный.
Уже позднее, когда я стал сценаристом и жил в знаменитой «башне» на Мосфильмовской, мне с 12-го этажа был виден дом, где жил Тарковский. Я знал точно окно его квартиры (кажется, она была на шестом этаже). И, как сейчас помню, там всегда по ночам горел свет. Бывало, встану часов в пять утра, а он все горит. В этом было что-то успокаивающее… Словом, Тарковский—это первая причина. Вторая—сам фестиваль. Жители Иванова гордятся тем, что на их земле жил такой человек. И это кажется очень правильным—показывать на родине Тарковского хорошее качественное кино. Местная публика вообще очень образованная.
Ну и, наконец, фестиваль—хороший повод приехать в Россию с семьей, провести время с людьми, которых ты знаешь.

—Режиссер Александр Рокуэлл стал членом жюри благодаря вам? Лет 20 назад он снял фильм по вашему сценарию.
—Да, он мой давний-давний приятель. Ему тогда были нужны деньги, и мы вместе написали сценарий, который стал фильмом «Тот, кто влюблен». Вообще Алекс—отличный парень. Мы давно не виделись, и я предложил встретиться здесь. У него дедушка—русский (Александр Алексеев, пионер игольчатой анимации.—«Известия»), а он еще ни разу не был в России. На фестивале мы покажем мультфильмы деда, а также замечательную картину самого Алекса «В супе», которая получила «Гран-при» «Сандэнса».

—Нет ли в планах воспользоваться «коррупцией дружбы» и пригласить еще кого-то, например Терренса Малика? Он ведь помогал вам со сценарием фильма «Медвежий поцелуй».
—Я очень уважаю и люблю Терренса и горжусь, что мы друзья. Но я ни за что не попрошу его о чем-то подобном. Он панически боится публичности, у него во всех контрактах стоит: «никаких интервью, никаких фотографий». Это надо уважать. Я вообще стараюсь его сильно не тревожить, не звоню часто, но когда мы встречаемся, можем проговорить часами. Его обычный вопрос: «Сергей, а что ты сейчас читаешь?» (смеется).
Терренс—настоящий книжник и большой знаток русской литературы. О ней он готов говорить в любое время. Однажды 20 человек актеров сидели и слушали, как мы с ним обсуждаем Чехова. Иногда он на них отвлекался, спрашивал: «А вы этот рассказ читали?» Но они, как правило, не читали (смеется).

—Как получилось, что вы снялись в его фильме «Рыцарь кубков»?
—Совершенно случайно. Терренс оказался рядом с моим домом в Лос-Анджелесе и позвал на ланч. Мы пришли с женой, немного поговорили. А потом он вдруг говорит: «Сергей, можешь задержаться на пару минут? К тебе сейчас подойдет Кристиан Бэйл и будет просить деньги на сценарий, а ты как бы русский олигарх». Мне показалось, что я на олигарха не похож,—с другой стороны, я вообще не знаю, как они выглядят… Но согласился. Однако шутка подзатянулась. Действительно пришел Бэйл, и мы на камеру сымпровизировали диалог.
Я думать про это забыл, а через два месяца мне звонит кастинг-директор: «Не могли бы вы приехать в Лас-Вегас? Терренс Малик хочет вас снять в одной сцене». Конечно же я не мог отказать. Приезжаю—из меня делают уже настоящего олигарха: надевают белый костюм, вешают золотую цепь, а я даже не сопротивляюсь. Снова что-то импровизируем с Бэйлом, и на этом все. А потом выходит фильм, но я долго боялся смотреть, лишь недавно пересилил себя и посмотрел (смеется).
Теперь мне периодически приходят чеки с денежными отчислениями. После «Рыцаря кубков» я официально стал актером и получил членство в SAG (Гильдии киноактеров) со всеми вытекающими.

«Брат»—раз, два, три

—На фестивале, который пройдет в июне, будет несколько специальных акций в честь 60-летия со дня рождения Алексея Балабанова. На одном из кинопорталов указано, что вы снимались в «Морфии». Это правда?
—Нет, это какая-то ошибка. Меня даже не было в то время в стране. Конечно, мы были знакомы с Лешей, но на его съемочной площадке я ни разу не оказывался. Мы много разговаривали по телефону в свое время. Я был очень скептически настроен насчет «Брата-2» и пытался его отговорить: «Леша, ты такую картину сделал. Зачем тебе эти хоккеисты, Америка?» А он парировал: «Ты не понимаешь». И оказался прав: вышел супербоевик, настоящая кассовая картина.

—Раз зашел разговор о сиквелах… «Брат» остается культовым фильмом, и крайне специфическое тому свидетельство—прогремевшая новость о якобы съемках продолжения, «Брата-3». Вы не считаете, что такую инициативу надо как-то пресекать?
—Знаете, вот совершенно не хочу это комментировать (ранее режиссер уже назвал идею продолжения странной и отказался от развернутого комментария.—«Известия»).

—«Морфий» по мотивам рассказов Михаила Булгакова был снят по сценарию вашего сына. Как так получилось, что Сергей сам его не экранизировал?
—Серега хотел его снимать как дебютный фильм и долго с ним мучился. И я, и Сережа Сельянов (продюсер фильмов Балабанова.—«Известия») ему твердили, что тема тяжелая (Гражданская война!), затрат много, просто не потянуть. Надо что-то попроще.
Я дал ему свой сценарий «Дочка бандита», основанный на реальном случае: «Почитай. Очень простая картина про двух девочек в бегах. Это ты снимешь». Сначала он отказался, а потом, уже года два спустя, приехал, взял сценарий и быстро, за две недели, под себя переписал. Приехал в Москву, дал Сельянову, тот сказал: «Давай снимать». Так появились «Сестры».

Номинация открывает двери

 

—Было объявлено, что на «Зеркале» также состоится показ вашего фильма «СЭР» (1989).
—Мы постараемся его показать, но фильм нужно запрашивать через «Госфильмофонд» и переводить в цифровой формат. Если не успеем, покажем «Кавказского пленника», который уже есть в «цифре». Оригинал «Пленника», кстати, потерялся в 90-е, и копия чудом нашлась в американском архиве. Сейчас картина, к счастью, спасена и хранится у меня.

—«СЭР», я правильно понимаю, принес вам первую известность на Западе?
—Да. Это была, к всеобщему удивлению, самая продаваемая картина «Совэкспортфильма». Только официально СССР заработал на ней $6 млн. Да и сам я не ожидал успеха. Эту картину я сделал благодаря Георгию Данелии. Мы подружились, пока писали вместе сценарий «Француза». Свой следующий фильм, комедию, я должен был снимать у него на объединении «Ритм», но он меня отговорил. Сказал, что стоит подумать еще.
А у меня уже несколько лет не выходила из головы школа для малолетних правонарушителей. Я оказался там, когда искал детей для своей второй картины—«Непрофессионалы». И ужаснулся: я увидел пацанят, у которых просто нет будущего. Наши классики—Толстой, Достоевский—говорят, что в человеке все закладывается в первые четыре-пять лет жизни. А эти ребята в свои годы ничего хорошего не видели.
И я решил: дай-ка напишу о том, что видел. Придумал сюжет: мальчик из спецшколы ищет отца. Сел и за три недели, может, меньше, написал сценарий—42 страницы. Приехал в субботу к Данелии домой. Он сказал: «Иди пока, посмотри телевизор, я прочту». Вышел через час, а в глазах—слезы. «Сегодня у нас суббота? С понедельника я тебя запускаю».
И я очень ему благодарен за это—за то, что он развернул меня в правильную сторону.

—Вас выпускали вместе с фильмом за границу?
—Не сразу. Какие-то фестивали он объехал без меня, а потом нашелся организатор из Денвера и устроил мне трехмесячную поездку практически по всем Штатам—в Америке в каждом городе есть фестиваль. Тогда меня в первый раз вызвали в комитет и сказали: «Какой-то чудак прислал тебе приглашение, поезжай».

—Недавно читал воспоминания одного кинематографиста, который также объездил полмира со своим фильмом в годы перестройки, и столкновение с западным укладом его просто раздавило. Насколько для вас это был травматичный опыт?
—Никакого отторжения, негатива у меня не возникло—я, в общем, толерантный человек. Но в то же время я понимал, что, например, остаться и жить там на тот момент я бы не смог. Да, мое кино резонировало со зрителем, были интересные встречи, знакомства, но… Я бы не прижился. И уехал обратно, чтобы потом вернуться спустя пять-шесть лет с «Кавказским пленником». И тогда уже все было иначе.
«Оскаровская» номинация открывает любые двери («Кавказский пленник» был номинирован как лучший иностранный фильм.—«Известия»). Мне звонили с разных студий, например от Спилберга, и приглашали на разговор: спрашивали, что бы я хотел снять, предлагали уже готовые сценарии.
Творились и вовсе удивительные вещи. Однажды зазвонил телефон, а на другом конце провода—Терренс Малик, мой кинематографический бог. Его фильмы показывали на семинарах в болшевском Доме творчества, и я буквально благоговел перед ним. А тут сам бог звонит мне и просит показать мой фильм. После такого понимаешь, что реально в силах что-то делать и снимать.

—Этот лифт сейчас стал доступнее для людей из России, как считаете?
—В профессиональной среде политическая конъюнктура, в общем, не играет особой роли. Если ты снял действительно хорошее кино, пусть даже на телефон, тебя заметят. Никакого «железного занавеса» в нашем деле нет и не будет. По крайней мере, я никогда такого рода проблем не испытывал. Наоборот, всем интересно, что ты из России. Тем более что в Голливуде полно русских эмигрантов. Мой агент, Стив Рабинофф (он же представляет Альфонсо Куарона, например), помнит и знает, что дедушка у него приехал из Москвы.
Более того, можно сказать, что русские—русскоязычные, во всяком случае,—и сделали Голливуд. Эмигрантов всегда привлекало кино. Люди, которые начали немного зарабатывать, условно говоря, на сборе металлолома, стали вкладывать в этот бизнес деньги. А потом решили переехать в это место, которое называется Голливуд, просто потому, что здесь теплее. Местным это очень не нравилось (как будто какие-то цыгане понаехали!). Я находил в газетах 20-х годов множество объявлений об аренде жилья: «Киношникам и с собаками не сдается». А вот как все обернулось…

—Что вы, как человек, находящийся внутри индустрии, думаете о скандале с Харви Вайнштейном и вообще о движении #metoo?
—Что говорить, Харви Вайнштейн—продюсер от Бога, но он был и остался свиньей. Я помню нашу первую встречу. Он видел в Торонто «Кавказского пленника» и пригласил к себе пообщаться. Его помощник назначил встречу на ранее утро, а потом несколько раз перезванивал и переносил: сначала на 7.30 утра, потом на 8.00, 8.30… В итоге я пришел и вижу: сидит в номере большой человек в белом халате и пьет кофе. То есть деловые вопросы он решал вот так.
Вайнштейн годами позволял себе невесть что, но платил за молчание. А когда все вскрылось, оказалось, что он такой далеко не один. В Голливуде много влиятельных престарелых мужиков, которые хотят наслаждаться жизнью. Сейчас на фоне этих скандалов вести себя так, как раньше, уже нельзя. Поэтому в каком-то смысле это оздоровительный процесс.

 

Н. КОРНАЦКИЙ.

Другие статьи этого номера