Глубины омута Ильинского

Наука. Людям в помощь

Последний день весны и первый день лета нынешнего года были предельно интересны в обществе голландско-бельгийской группы в количестве почти 40 человек—любителей творческого наследия Константина Паустовского. Дело, как казалось, личное и незачем им занимать внимание других людей. Но, пусть и с некоторым опозданием, как не взяться за перо под воздействием силы художественного слова певца Тарусы, Мещеры, Михайловского, Петрозаводска, Великого Новгорода, да и Севастополя—всей России. Читая произведения Константина Георгиевича, ставшие знакомыми нам бельгийцы и голландцы глубже узнали нашу страну, полюбили ее, породнились с нами.

 

В мире высок авторитет русской литературы. Но созданное лет пятнадцать назад голландско-бельгийское общество любителей творчества Константина Паустовского—факт уникальный. Язык его сочинений, мелодичный и проникновенный, достигает глубин души. Некоторое время поклонники таланта русского писателя регулярно собирались, чтобы поделиться впечатлениями от прочитанного. Постоянно в ходу их переводы. Постепенно сложилась стопка рефератов с разбором и оценками новинок. Сборники самых удачных рукописей тиражировались.
Для себя Константин Паустовский определил кредо: надо жить, странствуя. Так писатель в течение жизни и поступал. Об этом могут свидетельствовать названия составных частей его главного литературного труда—эпопеи «Повесть о жизни»: «Беспокойная юность», «Бросок на юг», «Книга скитаний»… В среде наших новых друзей из года в год, из месяца в месяц крепла идея самим совершить поездку по местам, связанным с жизнью и творчеством автора любимых книг. Хотя бы одну.
Но так случилось, что эти путешествия стали ежегодными. Любители слова классика литературы из Голландии и Бельгии побывали и в Москве, и в Санкт-Петербурге, и в Петрозаводске, и в пушкинском Михайловском, и в калужской Тарусе, и в Великом Новгороде… В это трудно поверить, но большая группа выходцев с севера Европы доехала—куда бы вы думали?—до азиатской Черной пасти, как в переводе на русский называется залив Кара-Бугаз на Каспии. Впечатляющая картинка: пустыня, бескрайняя лужа соленой-пересоленой воды, сорокаградусная жара и автобус, раскаленный киношным белым солнцем. А из него вываливает группа европейцев, представьте себе, зрелого возраста и старше. Ни музея, ни подходящего экскурсовода… Только аборигены с широко распахнутыми глазами.
Все-таки удача несказанная. На окружающее приезжие смотрели глазами Константина Паустовского. Это так увлекательно, так запоминается! Если Кара-Бугаз позади, то что ждёт впереди?
В 1949 году Константин Георгиевич женился в третий раз. На сей раз спутницей его жизни стала Татьяна Евтеева. Ей и падчерице Галине Арбузовой писатель решил показать крымскую Киммерию. По пути в Коктебель день-два наши путешественники провели в Старом Крыму.
Голландцам и бельгийцам здесь радушно показали Мемориальный дом-музей К.Г. Паустовского. Уютный городок у подножия горы Агармыш писатель посещал неоднократно. Но для размещения экспозиции впору пришелся именно домик на улице Карла Либкнехта, наискосок от здания купеческого собрания дореволюционной поры. Поездка 1949 года была необычной, наберусь смелости сказать, свадебной.
Как принято нынче говорить, наши пути с голландцами-бельгийцами пересеклись в Коктебеле. Здесь к склону Карадага, как птичье гнездо, прилепилось здание отделения мониторинга окружающей среды. Однажды на часть лета ученые приютили классика литературы. Об этом напоминает прикрепленная к стене здания мемориальная доска. Что подъем к домику, что спуск требуют немалых усилий. Но и туда заглянули гости. Уставших, но сияющих от восторга мы встретили их на набережной на подходе к дому поэта Максимилиана Волошина.
В Коктебеле европейцев ожидала еще встреча с Любовью Печерикиной—прототипом персонажа его рассказа «Встреча».
Приобрести сборник с произведениями Константина Паустовского то ли в букинистических магазинах, то ли на «птичьих» рынках—большая редкость. Свыше десяти лет потребовалось мне, чтобы собрать восьмитомник писателя. В книге с «Беспокойной юностью» прежний владелец зеленью фломастера выделил близкие ему строки: «Мне пришлось видеть много городов, но лучшего города, чем Севастополь, я не знаю».
Пробившись в санкционный Крым, голландцы-бельгийцы, конечно, не могли проехать стороной санкционный Севастополь. День посещения ими нашего города можно вычислить по состоявшейся тогда совместной поездке Владимира Путина и итальянца Сильвио Берлускони. В то время Берлускони уже отошел от руководства своей страной, но узы дружбы между политиками первой величины оставались крепкими.

Приглашенный на встречу с голландцами-бельгийцами севастопольский ученый-археолог и вузовский преподаватель Ю.А. Бабинов пришел со сборником рассказов с автографом автора, Константина Паустовского: «Молодому другу…»—и далее в этом же роде. С одной из встреч начинающий исследователь ушел с поручением. Мэтр попросил Юрия Бабинова передать директору заповедника «Херсонес Таврический» И.А. Антоновой письмо. Стоит привести его ключевую фразу: «У меня появилась надежда: а вдруг вы согласитесь пустить меня в другой домик (конечно, на определенных условиях, но не на одно лето, а на один-два года). Там бы я мог в тишине и близости херсонесских руин и моря отдохнуть и поработать никем не замеченным и никем не осаждаемым. В моем возрасте это было бы счастьем. Я просил Юрия Александровича (Бабинова.—Авт.) как-нибудь намекнуть вам об этом, а потом решился сам написать».
Инна Антоновна ответила писателю не так, как думала, а так, как положено, сойдя с ковра одного из самых высоких кабинетов, о чем она намекнула в интервью «Михасю»—известному в Севастополе литератору Михаилу Лезинскому.
Надо ли рассказывать о том, с каким восторгом голландцы-бельгийцы встретили воспоминания Юрия Александровича. И сегодня на территории Херсонеса Таврического можно увидеть пару-тройку так называемых финских домиков. Всякое говорят о них. Рассказывают, например, что их поставили вскоре после войны для приема бригады художников под руководством известного живописца И.И. Соколова-Скали. Ивана Ивановича и его товарищей привлекли для восстановления полотна Панорамы «Оборона Севастополя 1854-1855 годов». Есть сведения, что под кровом домиков размещали приезжих исследователей и студентов на сезон раскопок. Гостям указали домик, на который в свое время Константин Георгиевич положил глаз. Мы лишены возможности даже предположить, какое произведение могло бы выйти из-под пера Константина Паустовского «в тишине и близости херсонесских руин и моря».
Большая потеря для отечественной литературы вообще и ценителей творчества писателя в частности. Потеря и для Севастополя, особенно для той же туристической привлекательности города. Будь сегодня на территории заповедника музей Константина Паустовского, он пользовался бы высоким вниманием путешественников. Действительно: не знаешь, где приобретешь, а где потеряешь.
Многие главы «Повести о жизни»—севастопольские. Повесть «Черное море» целиком посвящена нашему городу. Константин Георгиевич писал это произведение в «Банковской» гостинице Севастополя. В Морской библиотеке гости из Голландии и Бельгии с благоговением рассматривали книги с автографами любимого писателя, его читательский формуляр.

Почти до середины осени 1941 года Константин Паустовский, военный корреспондент с песенными «лейкой» и блокнотом», нёс службу на Южном фронте. Сумма наблюдений на передовой потребовалась писателю в глубоком тылу. После Алма-Аты, радушного приема в доме видного казахского писателя Мухтара Ауэзова, оказавшись в Барнауле, Константин Георгиевич взялся за работу над пьесой «Пока не остановится сердце» для постановки Московским камерным театром, находившимся на Алтае в эвакуации. На долю, считай, пятидесятилетнего в данном случае драматурга выпали тяжелые испытания. Наконец Константин Георгиевич очутился в курортной Белокурихе в «своей» комнате с местом за обеденным столом. Подходящее продувное пальтецо нашли в реквизите театра.
Премьера спектакля по пьесе «Пока не остановится сердце» с успехом прошла в Барнауле в первых числах апреля 1943 года. Постановку осуществил известный режиссер и театральный деятель Александр Таиров.
Нынешний год голландцами-бельгийцами был посвящен Алтаю. Это десятая, юбилейная поездка членов общества в нашу страну по местам, связанным с жизнью и творчеством К.Г. Паустовского.
На обратном пути в Москве гости верно решили на пару-тройку дней махнуть в калужскую Тарусу. Во второй раз, но впервые с целью поучаствовать в традиционных мероприятиях, посвященных дню рождения Константина Георгиевича. Пусть даже не 125-летие, как было в 2017 году, а 127-летие.
Сказано—сделано. Тем более что от Первопрестольной всего ничего—сто с небольшим километров. Этой сотне километров Таруса обязана своей широкой известностью. Через этот милый городок прошел протестный сегмент советской литературы, где поселяли вышедших на свободу писателей-диссидентов. Вестимо, за 101-м километром от Москвы, в Тарусе. Хотя ее приметили очень давно. Достаточно сказать, что сюда отправили в ссылку дерзкого и непокорного Шамиля. Но это совсем другой сюжет.
К.Г. Паустовского помянули на по-домашнему теплом митинге с участием первых лиц Тарусы. На нем, в частности, выступила одна из руководителей общества—Нетти ван Роттердам. Сказанные ею проникновенные слова переводила на русский Грета Ванхассель. Дорогих гостей из Голландии и Бельгии пригласили на чаепитие в сад у Мемориального дома-музея К.Г. Паустовского в Тарусе. Ближе к концу скромного, но очень по-человечески теплого застолья профессиональный музыкант Стив Воорен взял в руки гитару. С вкуснейшим акцентом он спел «Темную ночь» и озорную песню на стихи товарища К.Г. Паустовского, некогда проживавшего в Тарусе, поэта Николая Заболоцкого о тарусской девочке Марусе. Судя по реакции наших новых друзей, Стив также исполнил шуточные песни своей родины.
В составленную заранее программу посещения Тарусы активистами общества заранее был внесен еще один обязательный пункт: знакомство с Ильинским омутом. Чем он привлек внимание наших иностранцев?
Константин Паустовский преклонялся перед авторитетом Ивана Бунина. Юношей он посылал на оценку последним классиком российской литературы свои стихи. «Ваша настоящая поэзия—в прозе»,—ответил мэтр. Как в воду глядел. Запомнил ли он юного Паустовского? Но тридцать лет спустя Иван Алексеевич сам откликнулся на попавшуюся ему во Франции в советском журнале публикацию главы из «Повести о жизни» под названием «Корчма в Брагинке»: отрывок принадлежит к наилучшим рассказам русской литературы».
Константин Георгиевич постоянно стремился к поиску и постижению новых выразительных форм в прозе. Он вчитывался в произведения Ивана Бунина. «Я назвал «Жизнь Арсеньева» повестью,—признавался Константин Георгиевич.—Это, конечно, неверно. Это не повесть, не роман, не рассказ. Это вещь нового, еще не названного жанра. Жанр этот изумительный, единственный, берущий человеческое сердце в мучительный и вместе с тем светлый плен».
Этим высоким требованиям должна соответствовать задуманная вторая книга «Золотой розы», решил Константин Георгиевич.
Новое должно состоять «во внутренней свободе», отсутствии привычных сюжета, композиции. «Это записи, размышления, просто разговор с друзьями».

В ялтинском Доме творчества Константин Паустовский пригласил друзей на чтение своей новой вещи. По строгой оценке автора, чтение рукописи завершилось провалом. Писатель сжег написанное. Чудом сохранились лишь отдельные главы книги, в том числе и глава «Непокой. Гостиница «Севастополь». Позже, через много лет, она была опубликована у нас и в Москве.
Константин Георгиевич собирался продолжить штурм литературного Эвереста. Он считал, что уже пройдены первые этапы «прорыва в новую прозу». Это такие произведения, как «Итальянские записки», «Третье свидание», «Наедине с осенью» и, конечно, «Ильинский омут».
Ильинский омут—и памятник природы, и памятник литературы. Как находиться в Тарусе и не заглянуть в чащи лесов, примыкающих к городку, где в зависимости от рельефа, меняя скорость, речка Таруска струится к Оке. Она образует много омутов, но Ильинский—самый крупный. Собираясь в дальний путь, Константин Паустовский обязательно приходил за десять километров к Ильинскому, о чем, собственно, он и пишет в этапном в его творчестве рассказе.
Ранее он сказал своему юному другу, калужскому литератору Владимиру Кобликову: «Шедевры существуют не только в искусстве, но и в природе». В интервью корреспонденту «Недели» писатель заметил: «Разве не шедевр этот крик журавлей и их величавый перелет по неизменным в течение многих тысячелетий воздушным дорогам? Да что говорить! …Каждый лист был совершенным творением природы, произведением ее таинственного искусства, недоступного нам, людям».

Многочисленные странствия по городам и весям нашей страны вызвали у наших голландцев-бельгийцев вопрос: почему у писателя мирового уровня, номинанта на Нобелевскую премию такое скромное жилище—что в Старом Крыму, что на Алтае, что в Тарусе?
В глазах некоторых моих спутников я прочитал удивление видом Ильинского омута. Может, по масштабу личности Константина Георгиевича они ожидали лицезреть подобие русского Ниагарского водопада? А тут—речушка шириной с глухую проселочную дорогу. Но ведь сам Константин Георгиевич писал в рассказе «Ильинский омут»: «Как будто какой-то чудодей собрал здесь красоты Средней России и развернул широкую, зыбкую от нагретого воздуха панораму». Я стал свидетелем того, как все шире и шире открывались, ярче загорались глаза моих спутников.

…В эти дни по электронной почте мы обменялись письмами с Гретой Ванхассель. Полагаю, наших европейских друзей еще не отпускают впечатления от посещения Ильинского омута. Им любопытно: что можно было увидеть на правом его берегу?
Неужели наши пути у омута еще раз пересекутся? Все может случиться…

 

А. КАЛЬКО.

На снимке: поёт Стив Воорен.

Фото автора.

Другие статьи этого номера