Немецкий щит из детей. Елизавета Филиппова…

Немецкий щит из детей. Елизавета Филиппова...

До начала войны семья Елизаветы Фадеевны Филипповой жила над вокзалом, где на специальной площадке разворачивали паровоз. Дети не упускали возможности полюбоваться таким красивым зрелищем. На кромке горы стайки мальчишек и девчонок следили, как паровоз поднимался в гору на разворотный круг, а потом скатывался на вокзал. Но мирная жизнь неожиданно закончилась. Налеты немецкой авиации сменились артобстрелами. На той же кромке горы дети теперь гадали: «Недолет? Перелёт?» Даже пари заключали. А ещё по звуку угадывали, какие пули мимо пролетают—обычные или трассирующие. Дети стали специалистами не хуже заправского фронтового разведчика.

Елизавета Фадеевна недавно прочла статью в газете о пушке «Дора». Вроде как немцы её привезли под Бахчисарай, но стрелять ей не довелось. Дети войны прекрасно знали, что пушка та стреляла и залп её нельзя было ни с чем спутать. Вся земля в Севастополе содрогалась при таких выстрелах. К детским забавам относились и дразнилки в адрес престарелой соседки, бабушки Доры. Прибегут мальчишки и кричат ей в окно: «Дора, ну выстрели!» Та веник схватит и ну пацанов гонять. Но развлечения быстро закончились. Немцы интенсивно бомбили вокзал. А маленькие домишки на склоне Зелёной горки первыми попали под удары вражеских самолетов и артиллерии. Несколько массированных налетов—и от улицы ничего не осталось. Пришлось ютиться в пещерах Делагардовой балки, которая тянулась от вокзала на юг, к Максимовой даче.
Было очень голодно. Продуктов практически не было. После очередной бомбежки Лиза выбралась из пещеры и побежала к руинам дома. По соседству там жила семья Кравченко, очень красивой женщины. Голодные дети вокруг развороченного дома оббежали и кричат: «Мама, там мясо на ветвях дерева висит. Можно сварить на ужин». Потом взрослые женщины собрали все эти куски, что остались от соседки после попадания в её двор авиабомбы, и похоронили там же среди камней, оставшихся от дома. Теперь без ужаса об этом и вспоминать невозможно.
В город вошли немцы. Первым делом они собрали на стадионе возле больницы всех евреев. Куда их потом увели или увезли—девчонки не знали. А на их место сводили всех, кого захватывали в облавах. Тех, кто не успел спрятаться, родственники и соседи больше никогда не видели. В самом конце оккупации, когда Красная Армия подходила к городу, в облаву попали и Лиза, и братишка 40-го года рождения, и мама с бабушкой. Уже через несколько часов семья среди других задержанных оказалась на немецком корабле, груженном снарядами и техникой. Строй кораблей был большим: немцы пытались вывезти и личный состав, и оружие, и трофеи. Когда советские самолеты налетали на морской караван, мама поднимала вверх на руках Лизу, а бабушка—Павлика. А над головой летали самолеты с красными звездами. Радость переполняла Лизу: «Мама, наши, наши!» Как ребенок мог понять, что смерть может прийти и с красными звёздами на крыльях? Запомнилась красивая картинка: вокруг кораблей падают бомбы, и столбы воды из моря поднимаются от разрывов выше мачт.
Совсем недавно Елизавета Фадеевна в мемуарах прочитала, что в том караване было 25 кораблей. До Констанцы дошли только пять. Остальные были потоплены советской авиацией…
Страшное угрызение совести стало мучить Елизавету после прочтения статьи в газете. Только сейчас она осознала, что служила прикрытием врагу. Господь спас семью на верхней палубе. Но в трюмах были фашисты и их оружие. И они вновь по прибытии в Констанцу топили наши корабли, взрывали города, сбивали наши самолеты, убивали советских людей.
В Румынии началась череда концлагерей. Возили из одного в другой, ничего не объясняя. Но в каждом лагере всех пропускали через дезинфекционные посты. Заключенных выводили из машин, проводили через корыта, заполненные опилками с дезрастворами, раздевали донага, прогоняли через банный барак. На выходе все получали свою одежду после дезинфекции. От вонючих растворов и зелёного мыла многим становилось очень плохо. И по сей день к горлу подступает тошнота, если подобный запах где-то рядом почувствуется. «Путешествия» закончились в большом концлагере в Германии, в Баварии.
На этой бирже рабов немецкие фермеры и заводчики (бауэры) разбирали дармовых рабочих по своим хозяйствам. Бездетных увозили на заводы. Нередко у матерей отнимали детей и увозили в неизвестном направлении, а женщин отправляли на работы. Крик, плач, стоны стояли часами. Маме с бабушкой очень повезло: они тогда были очень молоды и приглянулись владельцу фабрики. Вот он их и взял вместе с двумя малолетними детьми. Уехали к этому предпринимателю по фамилии Филипп в город Гендельдорф. По иронии судьбы он отобрал в лагере почти однофамильцев, семью Филипповых, но вряд ли он знал фамилии рабов.
Фабрика его занималась переработкой сельхозпродукции в консервацию. Выпускали соки, варенье, повидло, джемы, сухофрукты. Возможно, делал поставки для армии, может, и в свободную торговлю пускал. Елизавета об этом тогда ничего не знала. Маму и бабушку определили в цех, где делали повидло. Одна из надзирательниц прониклась добрыми чувствами к русским женщинам. В свою смену после окончания работы она маме за пазуху запихивала брикетик повидла граммов на 200. Знала, что двое голодных детей ждут с работы маму. Вот Лизе с Павликом иногда такая вкуснятина и перепадала.
С фабрики на вокзал ходила машина с пустыми ящиками за сырьем для производства. Тару сгружали у вагонов, с ягодами, фруктами и овощами—грузили в машину. Работники фабрики взяли Лизу с собой на вокзал, спрятав среди пустых ящиков. На время погрузочных работ ребенка спрятали под вагон. А грузили красную смородину. По жменьке ребенку кидали под вагон. Но этих жменек голодной девочке хватило надолго. Из-под вагона её забрали, усадили меж ящиков, привезли на фабрику. А там она уже побежала к себе в барак. Так «натрескалась» вкусной ягоды, что живот раздуло с непривычки. День лежала на спине, думала, что умирает. А огромный живот болел нестерпимо. Но позже пришла в себя, а историю ту на всю жизнь запомнила…
Освобождали пленных русских американцы. От фабрики Филиппа через дорогу был стадион. Боев в этом районе Баварии не было. Просто утром Лиза увидела из окна на стадионе… негров. Впервые в жизни их видели и мама, и бабушка. У девочки глаза на лоб от удивления полезли, когда она наблюдала за утренней зарядкой солдат. А они все как на подбор: высоченные, круглолицие, чернющие. Неизгладимое впечатление осталось. Машины американцев, «Виллисы» и «Студебеккеры», уже никого не удивляли. Но по улице города ехала машина-паровоз, работавшая на дровах. Смеющийся солдат посадил Лизу в кабину и даже разрешил ей чурки в топку кидать. Негр катал девочку по городу, а она дрова подбрасывала, на дым из трубы смотрела. Память зафиксировала самые необычные эмоции, восприятие происходящего вокруг с необычными людьми и машинами.
На фабрике Филиппа работали поляки, чехи, словаки. В бараке койки стояли в три яруса. Семья Филипповых с детьми занимала нижние койки. На верхних были молодые девушки. И что-то эти девушки готовили еще задолго до освобождения—то ли побег, то ли восстание. Однажды ночью в бараке был обыск, перетрусили всех и всё. А девушек куда-то увезли. Больше их в бараке никто не видел.
Трудный путь домой начался в товарных вагонах. В теплушках в три яруса стояли нары, вместо матрасов—солома. В Чехии почему-то пришлось долго идти пешком через лес. Железная дорога не работала. Колонну беженцев кто-то обстрелял. Вроде мир вокруг, война-то закончилась. Были и погибшие, но Филипповым снова повезло—ни одной царапины. Вот такие последние отзвуки войны. Потом опять теплушки, перестук вагонных колес. Так и въехали в Советский Союз через белорусскую границу.
На перегоне внезапно всех выгнали из вагонов в открытое поле. Ни лагеря, ни бараков. Голод уже довел людей до истощения, никто ничем не кормил беженцев. Старшие женщины нашли где-то воду и недалеко обнаружили чьи-то поля с картошкой. Давай картошку копать и тут же её варить на костре. А ее, оказывается, называют бульбой, и её совсем недавно посадили. В деревне мужиков нет, наверное, все или еще на войне, или погибли. Прибежали местные женщины свои огороды защищать, своих детей от голодной осени спасать. Драка вышла нешуточная. Для одних бульба—залог урожая и пропитания на целый год, для других—спасение от голода сегодняшнего. Чудом мама успела сварить кастрюльку картошки. Лиза больше никогда такой вкусной бульбы не пробовала.
В Севастополь попали только к новому, 1945 году. Теплушками доехали до Бахчисарая, а к Севастополю еще железную дорогу не восстановили. От Бахчисарая до дома шли пешком. Спустились по Лабораторному шоссе к вокзалу, поднялись на Зелёную горку к своему домику. Всё вокруг родное: и камни, и горы, и море. Стали разбирать завалы и на месте дома из тех камней слепили на глине времянку. Сараюшка получился, но все в нем поместились. Нарвали травы, насушили её и соорудили постели. Крышу сделали от дождя. Главное, что не нужно было снова лезть в сырую холодную пещеру. Ту сырость пещеры Елизавета запомнила навсегда.
Отец вернулся домой только после окончания войны с Японией на Дальнем Востоке. В Севастополе полным ходом шло восстановление города. Он пошел работать по основной своей специальности—фельдшером. А в Севастополе ещё долго продолжалось разминирование. Мины были везде. Дети гибли чуть ли не каждый день. Много покалечилось на взрывоопасных предметах. Отцу работы всегда хватало.
Лиза пошла в 14-ю школу. Школа на вокзале приняла только мальчиков, в 14-й учились только девочки. Позже перешла в 4-ю школу, так как рядом, на улице Щербака, жила бабушка. Класс был очень дружным. Все дети прошли войну, повидали в своей жизни разные ужасы. А тут вокруг—свобода: ни вражеских налётов, ни облав на улицах. Живи и радуйся!
В школе не было учебников и бумаги. Учительница объясняет: «Вот это—приставка, а это—окончание. Приставку подчеркиваем синим карандашом, окончание—красным». А карандашей-то нет! Ни синих, ни красных! Учительница раздобыла у военных карандаши и выдавала детям на уроке. Такая красота была, такая радость! Нынешние дети не ценят того, что сейчас имеют. Им не понять первоклашек 45-го, не понять и их радости от вида карандашей.
К новогодним праздникам готовились сами. Ёлочных игрушек не было. Но уже появились школьные тетрадки с цветными обложками. Тогда эти обложки нарезали тоненькими ленточками, в колечки склеивали и такие гирлянды для ёлки готовили! А еще из этих обложек вырезали флажки, нанизывали их на ниточку, рисовали зверюшек. Вот такие были новогодние игрушки. А как веселились вокруг ёлки, хороводы водили! Жили замечательно!
Учились дети с азартом. Из Лизиного класса почти все девочки поступили в институты. Три человека—в Симферополе в мединститут имени Иосифа Виссарионовича Сталина. Елизавета тоже успешно окончила институт. Всю жизнь проработала врачом. Сначала по своей специальности—педиатром, потом переквалифицировалась на детского психоневролога. Окончила 6-месячные курсы в киевской больнице имени Павлова. Довелось поработать врачом в Норильске. А в Заполярье стаж шел год за полтора, и оклад двойной против севастопольского. Хотелось поскорее заработать стаж и пенсию получить приличную. На ставку врача и тогда было сложно прожить. По возвращении в Севастополь работала в психдиспансере, так как в городе не было детской психоневрологии. На все руки мастер, работала, как многостаночница: и в мужском, и в женском отделении, и алкоголиков лечила, и наркоманов. Вот так до самой пенсии и врачевала.
За время нашей почти двухчасовой беседы Елизавета Фадеевна только единожды всплакнула, когда рассказывала об атаках советских самолетов на немецкий конвой. Даже самыми горькими воспоминаниями делилась с легкой улыбкой на лице. И бомбёжки Севастополя, и голод, и сырость пещеры-укрытия—сейчас всё в далеком прошлом. О мирных годах учебы в Севастополе говорила с нескрываемым восторгом. Вот бы современным школьникам узнать эту историю! Сравнить свои маленькие неприятности с тяготами счастливой жизни в послевоенном городе!
Жизненный оптимизм укрепляют встречи одноклассниц далекого 45-го года. Десятки лет подруги не виделись. Но после выхода на пенсию почти все вернулись в Севастополь. Встречи стали регулярными. Общий сбор организовывают каждые три месяца. И обязательно поют песни, которые разучили ещё в первые послевоенные годы.

В. ИЛЛАРИОНОВ.

На снимках: Е. Филиппова; немцы на улице;

Фото из семейного архива Елизаветы Филипповой.

Другие статьи этого номера