Не пропустить поэта…

Не пропустить поэта...

Чуть больше двух лет назад навсегда ушел от нас замечательный поэт, прозаик, публицист Николай Тарасенко. На конец октября нынешнего года пришлось столетие со дня его рождения. В минувшую субботу по поводу векового юбилея Николая Федоровича в библиотеке-филиале № 3 Центральной библиотечной системы для взрослых состоялись Тарасенковские чтения. В них участвовали севастопольские писатели, их собрат по перу Дмитрий Тарасенко—сын юбиляра. Ранее состоялись вечера, посвященные жизни и творчеству видного мастера слова, в библиотеках-филиалах № 5, 30 ЦБС, о чем сообщалось в городских средствах массовой информации, в том числе и в «Славе Севастополя».

 

Долгая жизнь Николая Тарасенко полна удивительных событий. Пройденные в течение десятилетий дороги подарили ему встречи с людьми, чьи имена вписаны в богатую историю отечественной словесности. Подростком его величество Случай в чаще старокрымского леса свел его с Александром Грином. Парнишка 12 лет и «некто темный, во всем темном», похожий на старого Калеба, наставника томпсоновских «маленьких дикарей», обладали луками. Старший поднял темное лицо: «Ты из какого племени будешь!» «Эту фразу,—писал Николай Федорович,—я много раз повторял после, рассказывая о встрече». Встрече знаковой, фантастической. В это трудно поверить, но через Николая Федоровича мы, словно звенья одной цепи, являемся современникам автора феерии «Алые паруса».
Студент-литератор Николай Тарасенко был влюблен в землячку из Алушты, гречанку Елю Килисиди. Это стало заметно настолько, что «нашего курса поэт Моня Мандельштам» взялся за перо:

Цельный свет исколесите—

Нет красивше Килисиди…

Досталось и пылкому юноше:

Привержен единственной эллинке Еле,
А варваркам прочим кивает еле.
Первые подборки лирических стихотворений Николай Федорович опубликовал в предвоенных номерах альманаха «Крым».
Тогда же Николай Тарасенко начал замечать исчезновение в неизвестном направлении молодых талантов. Где оно, спасение от круживших «черных воронков»? Подававший большие надежды поэт гражданское платье решительно меняет на форму курсанта Военно-морского училища береговой обороны имени ЛКСМ Украины.
По образцу песочных часов происходящее помогло Николаю Федоровичу вывести модель фатума: «Песчинки, атомы жизни сыплются из верхнего конуса в нижний, в Прошлое. И только временный миг, узкая перемычка между конусами, есть Настоящее; едва успев выпростаться из Будущего, оно тут же оказывается в Прошлом. Будущее—оно и есть фатум… Ничем этот песок, главное наше Время, не ускорить и не придержать, а тем более не обратить вспять».
Николаю Федоровичу и его товарищам не дано было обратить вспять жаркие трагические бои, принятые легендарным курсантским батальоном южнее Бахчисарая. Настоящим и тут же прошлым явились плен, побег, дальний поход от освобожденного Крыма до Берлина, где молодой поэт сподобился «расписаться на рейхстаге».
В послевоенные годы потребовались рекомендации для вступления в Союз советских писателей. За молодого поэта поручились мэтры первого ряда: Василий Федоров, Борис Слуцкий, Николай Асеев. Николай Федорович оказался среди тех, кто взялся помочь юному Андрею Вознесенскому пробить дорогу в литературу.
До глубины души Николая Асеева тронуло стихотворение молодого собрата по творчеству «Звездный сон»:

…И я один, от своих отколот,
Меня с Луной бросает в жар и холод,
Друг-человек, сюда! Сюда, прохожий,
С такой же тонкой беззащитной кожей.
Поэт сторонился мегаполисов, предпочитал периферию. Видимо, не тускнела память о «черных воронках» конца 30-х… Не факт, хотя все может быть.
Жизнь, щедрая, к сожалению, на испытания, водила непоседливого поэта по городам и весям. Без колебаний он следовал за пленившей его темой. «Село Каниж, речка Высь», «Андрея Боголюбского село», «Нерль», «Мстера»…—это Владимирщина. Надолго осел Николай Федорович в Старом Крыму. Стоило, даже если иметь в виду одну лишь пронзительную по содержанию «Поэму зеленого света». Но ведь в Старый Крым его, скорее всего, позвал дух «Последнего лучника»—Александра Грина. Автору этих строк известны четыре издания, нет, даже не издания, а четыре варианта книги о писателе-романтике—одна другой лучше.
Потом был Бахчисарай. В творческом наследии поэта находим пронзительную лирику о бывшей ханской столице. Стихов хватило бы на отдельную книгу.

Бахчисарайских скал
Кресты, ступени, фрески…
Хан сосуществовал
С монастырем Успенским…
Где бы Николай Тарасенко ни жил, хоть в Ялте, хоть в Симферополе, хоть в Старом Крыму, хоть в Бахчисарае, время от времени он приезжал в Севастополь. Однажды на день-два ему предоставили скромную крышу над головой в Херсонесе Таврическом, чтобы в тиши ночи явственнее зазвучали голоса эллинов. Не тогда ли в скрипучую дверь его убогого временного жилища постучала вошедшая в легенды Гикия?
Последние годы, минимум четверть века, Николай Тарасенко жил и трудился в Севастополе. С его легкой руки к читателям пришла Гикия—героиня романа «Месть эллинки (Из жизни античного Херсонеса)». Если не всем, то очень многим известна наиболее распространенная история юной гречанки. Она сожгла дом вместе с мужем и затаившимся в нем отрядом заговорщиков. Так от их коварных планов был спасен Херсонес. Читающей публике Николай Федорович предложил свою версию мотивов поведения персонажей драмы глубокой древности. Что значат любовь и долг перед городом?
Роман—это полтора десятка глав. Каждой предпослан отдельный рифмованный эпиграф.

Подтаивают годы, тают…
Творим или творится с нами?!
Нам жребии не выпадают,
Мы их вытаскиваем сами.
Да-да, в Севастополь поэта привел и Александр Грин. Влекли места, где ступала нога писателя-романтика. Денек ушел на посещение здания тюрьмы на площади Восставших—в то время строго охраняемого объекта, хотя и безлюдного. Николай Федорович склонил часовых пропустить его на режимную территорию, чтобы взглянуть на камеру, в которой, возможно, томился революционер-агитатор Александр Грин. На посту охраны осталась одна из предыдущих книжечек писателя об Александре Степановиче. На память.
С тех пор как Николаем Тарасенко быал написана первая книга о «последнем лучнике», увидели свет десятилетиями лежавшие под спудом материалы о нем. Николаю Федоровичу я принес по его просьбе книгу с полным текстом воспоминаний Н.Н. Грин о муже, а также с воспоминаниями современников о самой Нине Николаевне, с отдельными письмами Александра Грина жене и друзьям.
Николай Федорович долго держал у себя книгу. Я уже с великим трудом смирился: ему нужнее. Но писатель вернул мне книгу. Сам. Я ее снял с полки уже после ухода Николая Федоровича из жизни. Присмотрелся и на многих страницах обнаружил едва заметные пометки деликатным, остро заточенным карандашом, оставленные Николаем Тарасенко. Я очень берегу нанесенные им на страницах книги «птички», скобки. Лучше бы они были сделаны не жалом твердого грифеля, а сочным фломастером.
Посещение здания бывшей тюрьмы, места размещенных в книге текстов эхом отозвались в четвертом варианте описания жизни и творчества Александра Грина—самом удачном в литературном наследии Николая Тарасенко. При активном участии Дмитрия Тарасенко со вкусом оформленная книга увеличенного формата «Последний лучник» вышла в 2008 году.
Было еще одно обстоятельство, которое влекло поэта и прозаика в город-герой, это долг перед бойцами легендарного курсантского батальона—живыми и мертвыми.

У наших—винтовка, у тех, кто напал,—автомат…
а первая наглая очередь в наших ребят…
…и перебегающий падает, видимый всем,
Был только что рядом. Надолго залег. Насовсем.
Перед безусыми, по существу, мальчишками была поставлена задача остановить врага, несмотря ни на что, остановить хотя бы на 2-3 дня. Требовалось время, чтобы у Севастополя на линии обороны встали воины Приморской армии. Она торопилась к главной базе Черноморского флота со стороны Ялты, по горным тропам. Ценой больших жертв курсантский батальон выполнил приказ командования.
К событиям военного прошлого поэт-лирик обращался не один раз. Достойна быть представленной написанная в 70-е годы минувшего века «Поэма «Девятый вал».

…Ты жив, но твой осколок—он в тебе,
Он вынутый, застрял в твоей судьбе,
учитель, сторож, инвалид, поэт
его в себе таскают столько лет.
Где он засел, то знают лишь друзья,
Была война. У каждого своя…
Но долг перед побратимами, считал чрезвычайно требовательный к себе фронтовик и поэт, оставался невыполненным. Во второй половине 90-х годов минувшего века он взялся за прозу. К рубежу тысячелетий и веков им опубликован роман «Капризы Фатума», который был отмечен городской литературной премией имени Л.Н. Толстого.
Но мы помним, как поэт и прозаик несколько раз возвращался к книге-эссе об Александре Грине. Такая же участь ожидала и «Капризы Фатума». В 2013 году новый вариант романа о подвиге курсантского батальона вышел под названием «Невынутый осколок». Есть главы «Капризов…», которые в новой книге не претерпели особых изменений. Строфа об осколке приобрела совершенно иное, более точное звучание. Авторское предисловие расширено, существенно отличается от предыдущего. Прежний текст завершали поэтические строки:

Осталось то, что стоит жизни всей,—
Лишь впечатленья. Лишь воспоминанья.
В новом варианте романа двустишие, по существу, открывает авторское предисловие. Так же, но все-таки не совсем так:

Перебираю жизнь—магнитоленту эту,
Прокручиваю вспять от запада к рассвету.
В последние год-полтора жизни редкие гости Николая Федоровича замечали в его руках «Новый Завет». На полях его страничек бросались в глаза знакомые «птички» и скобки. «Собираюсь написать книгу об Иисусе Христе»—можно было услышать от патриарха литературы. Не успел Николай Федорович раскрыть, как им подчеркивалось, «свой» образ Спасителя.
Перечитываем стихотворение поэта «Шелковица». На дерево набросили от столба проволочную растяжку. Удавка впилась в ствол и заплыла корой. Завершающая строфа произведения:

В себе не растворить
Явленье чужеродное,
Но можно с этим жить,
Как ткань живет природная,
И собственной судьбой
Распорядиться толком,
Как фронтовик седой
С невынутым осколком.
И можно с этим—все,
Любой достигнуть дали.
И выпалить свое:
«Ну что, собаки, взяли?»
Похоронен Николай Тарасенко на кладбище на Мекензиевых горах. Над его могилой склонилась, нет, не шелковица, а сохраненная туя. Неведомо для каких нужд, но очень давно ее ствол был перехвачен проволокой. Она впилась в древесину, но сокодвижение не остановила.
…В годы застоя публикацию книги поэзии любого поэта обеспечивало стихотворение-«локомотив» о Родине, лучше—о партии. Книги Николая Федоровича в Симферополе, в Киеве, в Москве издавались без… стихотворения-«локомотива». Как это удалось провинциалу Николаю Тарасенко? Загадка.
Вышедший ровно 40 лет назад в Симферополе сборник избранного «Однажды надобно влюбиться» открывает стихотворение «Читайте поэта подряд…»

…Читайте поэтов подряд,
Не то вы поэта пропустите…

 

А. КАЛЬКО.

На снимке: Николай Тарасенко.

Фото автора.

Другие статьи этого номера