Пожизненная кругосветка Геннадия Черкашина

«Весь большой рейд! Броненосцы… Крейсера… Миноносцы… Мысленно Вересов уже видел всё это. Зеленую воду. Трепет бело-голубого Андреевского флага. Замерший вдоль борта строй. «Фла-а-а-аг… спу-стить!» Это его голос разносится над палубами. И вот он стоит, приложив руку к козырьку фуражки, и следит за ритуальным спуском флага, а именно с ним — весь флот, и все они, офицеры и матросы, они все вместе за этот флаг, за царя, за Отечество, они все вместе готовы в любую минуту на все, о боже… От подобных мыслей начинался сердечный трепет.
Поезд, набирая скорость, приближался к Севастополю. Мичман Вересов вглядывался в темноту звездной ночи у открытого окна. «Прибываем, гаспада!» — пронзительно выкрикивал проводник» (из романа «Горькие травы Березани»).

"КЛЯНУСЬ ЗЕМЛЕЙ И СОЛНЦЕМ"

Листаю 652-страничный том который раз. На твердой картонной обложке тиснение "Первый штурм". На титульном листе название: Г.А. Черкашин. "Горькие травы Березани" (первоначальное и более известное название "Клянусь Землей и Солнцем").

Фактически у книги есть ещё один автор — доктор исторических наук К.Ф. Шацилло. Его перу принадлежат составление, предисловие и комментарии, публикация программ основных политических партий России. В том числе многократно обруганных и репрессированных эсеров и кадетов. (Кстати, умные были люди). В этом — уникальность издания.

Известный советский ученый Корнелий Федорович Шацилло в предисловии отметил: "Художественное осмысление событий в Севастополе в ноябре 1905 года, крупнейшего вооруженного восстания в армии и на флоте, дается в романе Г.А.Черкашина "Горькие травы Березани". Книга эта написана в лучших традициях русских исторических романов, в которых сочетается художественность с глубоким знанием исторического материала. К сожалению, даже в наше время существуют авторы "документальных повестей", которые не только гордятся тем, что не знакомы с работами историков-профессионалов, но и претендуют на то, что они глубже и полнее их раскрывают суть исторического процесса". Эти суждения относятся ко времени издания книги в 1990 году. С той поры лжеисториков расплодилось пруд пруди.

Вспоминаю первое обсуждение романа "Клянусь Землей и Солнцем" в апреле 1979 г. в городском клубе книголюбов. Зал был переполнен. Севастопольцы с большим и пристрастным интересом следили за литературными новинками о своем городе, о людях, которые оставили заметный след в его истории. К тому же автор книги — земляк, и его произведение рассказывает о борце за человеческое достоинство и свободу, Петре Петровиче Шмидте, и революционных событиях 1905-1906 годов.

Обсуждение проходило при высокой активности. В нем приняли участие библиограф Евгения Шварц, инженер Владимир Сабинин, художник Владимир Озерников, юрист Елена Науменко, литераторы Борис Эскин, Михаил Лезинский, Елена Халанай, капитан 3 ранга Владислав Зенцев, десятиклассница Надежда Савельева. Первые читатели книги высказали мысли и чувства, какие вызвали у них образы романа, высоко оценили труд писателя.

Геннадий Черкашин определил жанр своего произведения как роман-хронику. И действительно, события разворачиваются в сравнительно короткий исторический промежуток времени, каждый день которого, с 22 июля 1905 года до 9 марта 1906-го, точно обозначен. Обратившись к художественному исследованию жизни и революционной деятельности П.П. Шмидта, нравственных истоков его устремлений и подвига, писатель исторически достоверно воссоздал эпоху, нарисовал широкую панораму жизни общества, осветил роль в революции одного из её благодарных рыцарей. Эта задача сложна и ответственна, тем более, что П.П. Шмидту посвящено немало произведений литературы и искусства. Геннадий Черкашин не пошел проторенным путем, а сказал по-своему осмысленное и прочувствованное слово.

Читатели находят на страницах романа немало новой информации, увлекательных эпизодов, примечательных людей. Среди действующих лиц и премьер-министр граф Витте, и полковник жандармов Бельский, и прокурор Ронжин: каждый из них по-своему защищает устои самодержавия. Им противопоставлены в романе матросские вожаки Антоненко, Гладков, Частник, Сиротенко, севастопольские портовики. Отношение действующих лиц к событиям, поступки героев романа позволяют читателю перенестись в ту далекую эпоху. Этому же способствует и использование автором многочисленных документов: донесений в департамент полиции, рапортов морскому министру, шифрованных телеграмм, писем Шмидта к Зинаиде Ивановне Ризберг, сообщений газет. По тем временам редко кто из советских писателей позволял себе цитировать мнения из вражеского стана. Органически вплетаясь в ткань романа, такие документы позволяют объективнее осмысливать историю, дают возможность читателю стать как бы свидетелем событий, глубже осознать их значение.

Создавая образ Петра Петровича Шмидта, писатель учитывал, что в те годы мятежному лейтенанту приписывали нерешительность, постоянные колебания, объясняя именно этим причину поражения восстания на "Очакове".

У Черкашина Шмидт не слабовольный интеллигент, волей обстоятельств вознесенный на гребень революционной волны. В книге прослеживается эволюция героя от его участия в создании "Союза офицеров — друзей народа" до избрания пожизненным депутатом севастопольских рабочих. Шмидт клянется: "Я всю жизнь положу за интересы рабочих и никогда им не изменю".

Встав во главе революционного флота, Шмидт был готов к самым решительным действиям как военный и политический деятель, способный повести за собой народ: "Впереди я буду видеть молодую, обновленную, счастливую Россию".

Но ситуация развивалась вопреки надеждам П.П. Шмидта. Дело близилось к трагической развязке. Севастополь наводнен карателями. Восставшие делают последнюю героическую попытку, но тщетно — время упущено. Сцены расстрела "Очакова" написаны скупым, сдержанным языком, и этот авторский прием ещё больше усиливает их воздействие на читателя.

Роман "Клянусь Землей и Солнцем" ("Горькие травы Березани") — это ещё и вдохновенный рассказ о Севастополе, о Балаклаве, о земле, которая всегда была привлекательна для писателей и художников, для людей, любящих труд и красоту. Не случайно среди героев романа писатели Куприн и Грин. Наш город, его улицы, его жители, севастопольские бухты предстают перед читателем зримо и звучно.

Образы Петра Петровича Шмидта, его соратников будут всегда привлекать людей своей самоотверженностью, бескорыстием, чистотой помыслов и поступков.

Перед собравшимися выступил Геннадий Черкашин. Это его стихия. Негромким, завораживающим голосом Геннадий Александрович обращается ко всем, но кажется, что он говорит с каждым в отдельности. Выступления читателей у него откладываются в памяти непроизвольно. Он как бы вытягивает их из колоды и откликается на то, что ему созвучно, корректно спорит с несогласными, старается проложить мостики между близкими позициями.

Одет Геннадий Александрович всегда элегантно и в зависимости от аудитории: к старшеклассникам и студентам выйдет в свитере, джинсах и кроссовках, на бомонд-фуршет — в итальянском костюме, отменной рубашке, соответствующем галстуке и с платочком в кармане пиджака. Все модно, но не вызывающе. Сам устанавливает грань, за которую не переступить. Приветлив, блистает эрудицией, сыплет известными именами, но без панибратства, соблюдая дистанцию. Литературные дамы смотрят с обожанием, ученые мужи увлекают к высокомудрым диспутам, близкие коллеги и морские волки призывают к застолью. И Геннадий везде "соответствует", как учил его старший друг Григорий Поженян.

В тот вечер Черкашин рассказал о том, как возник замысел романа, о многолетней работе над архивными документами, ответил на заданные вопросы. Сердечную признательность писателю за книгу выразила Зинаида Ивановна Костюченко, дочь матроса — участника восстания на "Очакове".

НА БОРТУ НИС "АДМИРАЛ ВЛАДИМИРСКИЙ"

Мечта о дальних морских походах появилась у Гены Черкашина в раннем детстве: "Я был уверен: вырасту — стану моряком. Моряками были дед, прадед, прапрадед, все бабушкины братья… Я любил приходить на берег Аполлоновой бухты и, сидя на перевернутом ялике, смотреть, как набегает на песок поднятая катером волна… Я мог часами смотреть на линкор "Парижская Коммуна", даже на линкоровский катер — знаменитый на весь флот "самовар", который курсировал между линкором и Графской пристанью… Я был влюблен в корабли. Я знал все крейсера, миноносцы, эсминцы. Знал, где они стоят…" Такое признание можно прочитать на страницах повести "Возвращение".

Но так складывалась жизнь, что научная деятельность, а затем писательская стезя не способствовали детским устремлениям Геннадия Черкашина. И все же судьба оказалась к нему благосклонной. В 1982 году по решению Главкома ВМФ Адмирала Флота СССР С.Г. Горшкова в кругосветное плавание отправилась экспедиция научно-исследовательских судов Черноморского флота "Адмирал Владимирский" и "Фаддей Беллинсгаузен". Отбор участников для этого похода проводился на правительственном уровне по характеристикам соответствующих органов. В заветное число попал и писатель Геннадий Черкашин. Полагаю, что в первую очередь этому способствовали творческая репутация нашего земляка, его верность морской тематике.

Накануне отплытия 2 декабря 1982 года мне довелось встретиться с Геннадием на борту научно-исследовательского судна "Адмирал Владимирский". В каюте он расставлял на полках книги в два длинных ряда и бережно взял в руки массивный том в золоченом переплете.

— Эта книга, — сказал Геннадий, — была первой, которую я прочитал, когда узнал долгожданную весть о том, что приглашен в кругосветное плавание.

И торжественным голосом прочитал название: "Двукратные изыскания в Южном и Ледовитом океане и плавание вокруг света в продолжении 1819, 20 и 21 годов, совершенныя на шлюпах "Восток" и "Мирный" под начальством капитана Беллинсгаузена — командира шлюпа "Восток".

— Книга издана в Санкт-Петербурге в 1831 году. Подобное плавание, на мой взгляд, — одно из самых трудных и сложных в истории. Это настоящий подвиг.

Разговор зашел о том, чем интересен для литераторов кругосветный поход к антарктическим берегам.

— Кто знает, что предстоит преодолеть в океане за многомесячное плавание?! — задумчиво размышлял Геннадий. — Но я не представляю себе писательской работы без возможности пережить хоть в какой-то мере то, что выпало на долю первооткрывателей Антарктиды, увидеть то, что виделось им! Вот только одна фраза Ф. Беллинсгаузена: "С 9 часов утра на юге по горизонту показался яркий блеск…" Как прозаично, а ведь перед его глазами была Антарктида! Чтобы как можно больше узнать о тех, кто стремился проникнуть к Южному полюсу, прочитал записки мичмана П. Новосильского, матроса 1-й статьи Егора Киселева. Меня поразили высокая нравственность и скромность этих людей. Вот как писал Джеймс Кук в книге "Путешествие к Южному полюсу и вокруг света": "Я обошел океан Южного полушария", "Я дважды посетил тропические моря". А вот письмо М. Лазарева к А. Шестакову о переходе через арктические воды: "Каково ныне русачки наши ходят!" Здесь совсем иное: не личное прославление, а возвеличивание своих соотечественников, приумножение славы Отчизны. Ещё и ещё раз поражаешься искусству русских моряков, которые совершили плавание под парусами, ограниченные свободой маневрирования. Из этих записок, которые, конечно, не претендовали на то, чтобы стать историческими, вырисовывается образ наших славных предков, совершивших подвиг, но меньше всего озабоченных личной славой.

Когда "Адмирал Владимирский" и "Фаддей Беллинсгаузен" 27 апреля 1983 года вернулись из похода и ошвартовались у севастопольского причала, их встречали командующий Черноморским флотом и сотни севастопольцев, гремел оркестр, все выражали бурный восторг. Через три дня удалось обнаружить Геннадия Черкашина в гостеприимном бабушкином домике на улице Частника. Он рассказал, чем запомнилось кругосветное плавание.

— То, что мне довелось стать участником такого морского похода, считаю для себя высшей честью. Много ли людей следовали маршрутом выдающихся мореплавателей Ф.Ф. Беллинсгаузена и М.П. Лазарева — первооткрывателей ледового континента! Вспомним, что англичанин Джеймс Кук, не рискнув двинуться сквозь тяжелые льды южных широт, убеждал: "Могу смело сказать, что ни один человек не решится проникнуть на юг дальше, чем это удалось мне".

И вот решились! Русские моряки на шлюпах "Восток" и "Мирный" 16 января 1820 года достигли шестого материка. И не ради завоеваний новых земель отправились в плавание Ф. Беллинсгаузен и М. Лазарев. Они не имели ни карт, ни лоций тех мест. Но, испытав штормы, туманы, оледенения, они познали великую радость открытия. Это был подвиг во имя науки.

Во время плавания я вынес убеждение, что нынешними моряками владели те же чувства, какие пережили первооткрыватели Антарктиды. Главное же, на мой взгляд, этот поход послужил приумножению славных традиций флота, способствовал патриотическому воспитанию моряков, росту их профессионального мастерства, обогатив духовно.

Участие в дальних походах, изучение истории флота, встречи с военными моряками позволили Г.Черкашину выделить особенности их характера:

— Нередко мне задают вопрос: "Как сумел 18-пушечный бриг "Меркурий" выйти победителем в бою с двумя линейными турецкими кораблями, насчитывавшими 184 орудия?" Конечно, благодаря беспримерной отваге русских моряков, их готовности в любой ситуации сражаться за честь Отчизны, за честь флага. Но выяснилось ещё одно обстоятельство. Дело в том, что русские ставили и убирали паруса за полторы-две минуты, а туркам требовалось до десяти минут. Это превосходство умело использовал Казарский. Точнее, в этом проявился его командирский талант. Он так управлял парусами, маневрировал с такой скоростью, что турки не успевали ударить в борт "Меркурия". К тому же русских отличала и точность стрельбы. Они сумели нанести повреждения обоим турецким кораблям. В Европе сначала в это не поверили. Но сколько ещё замечательных подвигов совершили российские и советские моряки, опрокидывая привычные представления о боевых действиях на море!

Стоит, по-моему, сказать и о возрасте ответственности. К примеру, командир брига "Меркурий" Александр Казарский был выпущен из морского корпуса в 14 лет мичманом. И вот он, подросток, становится вахтенным офицером и должен вести парусный корабль. В 10 лет был гардемарином Алексей Грейг — будущий командир Черноморского флота, а Михаил Лазарев двенадцатилетним отправился волонтером на английский флот. К 20-22 годам они становились опытными моряками, впитавшими ответственность с младых ногтей.

Перечитывая "Севастопольские рассказы" Льва Толстого, я подметил, что ни один из героев не жалуется на обстоятельства. Он описывает в дневнике жуткую картину бомбардировки Севастополя, но ни слова о том, что страшно, опасно, трудно. Они себе не позволяли жаловаться, не искали вознаграждения за то, что каждый день мог стать последним в их жизни.

Возник и естественный вопрос к Геннадию Александровичу: когда эти впечатления о плавании к Антарктиде превратятся в книгу?

— Работа над книгой близка к завершению. Но когда есть такие прекрасные образцы маринистики, как "Фрегат "Паллада" И. Гончарова, "Ледовая книга" Ю. Смуула, повести В. Конецкого, то, оглядываясь на них, не хочется сбиваться на скороговорку или сообщать читателю то, что он и сам может узнать из географических справочников.

Очень характерный для Геннадия Черкашина ответ! При том, что к нему пришло подлинное писательское признание, своё внимание он обращает на творчество предшественников. Он продолжал свой путь в маринистике, стремился, чтобы написанное им достигало высокой планки.

Обстоятельства последних десяти лет жизни Геннадия Черкашина, особенно общественная деятельность, телевизионная загруженность поглощали его силы. Многого, к сожалению, он не успел. Но его произведения продолжают дальнее плавание. И теплится надежда, что лауреаты литературного конкурса Фонда истории и культуры имени Геннадия Черкашина и студенты факультетов журналистики проявят интерес к писательскому наследию земляка. Тогда появятся их книги, основанные на архиве и творческих замыслах Геннадия Александровича Черкашина.

Другие статьи этого номера