Севастополь — "сорок первая" миля на "ладони жизни" Бориса Лавренева

Завтра исполняется 120 лет со дня рождения выдающегося русского писателя, драматурга, публициста, впередсмотрящего отечественной маринистики советского периода Бориса Андреевича Лавренева. Его имя неразрывно связано с историей нашего города.

У КАЖДОГО — СВОЯ ЗАВЕТНАЯ АКАЦИЯ…

…Неисповедимы пути любого из нас к своим духовным кумирам. Порой это случается так, будто судьба в одночасье как бы ненароком скидывает на руки сразу все четыре туза.

…Имя Бориса Лавренева в давешние мои двадцать два года было известно, увы, каюсь, лишь по титрам знаменитой романтической киноленты "Сорок первый". Но вот в 63-м, в "абитурскую" бытность, мне довелось в Казани познакомиться с рубахой-парнем, херсонцем Ленькой Провоторовым, сыном известного в стране скульптора. Именно он заразил нас жгучим интересом к личности и творчеству неисправимого романтика, великого кудесника острой афористичной фразы, автора незамыленных, с налетом героической горчинки новелл, повестей и драм, как правило, неизменно прописанных в "зоне морского прибоя".

Это все о нем, о Борисе Андреевиче Сергееве (такова его родовая фамилия), а вообще — о Художнике, Инцитатусе, Беке, наконец, о Б.А. Лавреневе, под чьим псевдонимом Б.А. Сергеев, несомненно, войдет в ХХI век.

Это был вообще-то в зрелых годах сугубо штатский человек, которому, однако, за особые патриотические заслуги перед, как величалось в предвоенные годы, "морскими силами Черноморья" флотским начальством было присвоено звание капитана 1 ранга. Другого такого примера в отечественной литературе просто не наблюдается…

Итак, а чем все же пленил наше задиристое и ни во что не верящее племя младых журналюг Ленька Провоторов, рассказывая о своем земляке, Борисе Лавреневе? Казалось бы, пустячком, детской причудой…

Когда гимназисту Борису Сергееву было всего 14 лет, его буквально околдовала демоническая, мрачная лермонтовская муза. И будущий наш первейший писатель-маринист кропает целую поэму под знаковым названием "Люцифер". Поэтические гурманы от нее, конечно же, воротили бы носы. Отец, ученейший человек, педагог-словесник, прочитав вирши сына, спросил его: "И это четырехстопный ямб? Нет, это, дружок, каша. Рано лезть на штурм таких тем".

Сказал — и как бы заказал сыну больше стихами не баловаться.

По словам Леньки Провоторова, Борис Лавренев, обуреваемый и злостью, и жалостью к своему "гадкому утенку", зарыл "Люцифера" по самые рога под акацией на углу херсонских улиц Виттовской и Говардской, тщательно завернув тетрадку в три слоя золотистой клеенки.

Так вот, наш университетский дружок в 1962 году, вернувшись из армии, покопался в топонимической литературе, взял лопату и пошел на угол ул. Горького и проспекта Ушакова с намерением все-таки отыскать заветную старую акацию. Нашел… останки пенька. И ничего более на добрых два штыка лопатой в радиусе приствольного круга. Не иначе, его опередили. Ведь автобиография Лавренева, где с юмором описываются "похороны" "Люцифера", в общем-то доступна любому из нас…

Неведомо почему, но Ленькин рассказ побудил и меня, и потомка кубанских казаков Славку Кочергина "окопаться" в библиотеке КГУ и за три ночи запоем проглотить лавреневские шедевры — повесть "Ветер" и рассказ "Марина", героическую драму "Излом", целую гирлянду прекрасных, полных соленого ветра Причерноморья и тандырного дыхания барханных песков Туркестана, новелл.

И мы для себя уяснили, какого прекрасного писателя, мужественного морского романтика, умеющего сочетать революционную патетику с тонким и ироничным лиризмом, мы проморгали. Какого великолепного мастера создания занимательных фабул в сказовой манере, истинного художника слова, легко узнаваемого по краткости и замкнутости фраз, парадоксальной образности, отточенности неожиданных эпатажных метафор мы как-то упустили из виду в эйфории оттепели 60-х… А ведь Лавренев ушел в мир иной в очень даже наше время — в 59-м…

"ЖИЛКА СТРЕЛЕЦКИХ ПОЛКОВНИКОВ"

Куда бы ни бросала судьба этого замечательного человека, талантливого во многих ипостасях, отважного сердцем и потрясающего остряка-жизнелюба, он неизменно вновь и вновь попадал под гипноз с детства обретенной любви к нашему городу, любви, рожденной очарованием морской "сине-белой" харизмы несгибаемого, героического Севастополя. В том, что это поистине так, можно убедиться, читая "в упор" и между строк его элегическую повесть "Синее и белое". Скользнем же хотя бы поверхностным взглядом по магистральной колее его феерической судьбы, пристрастно отмечая станцию с магическим именем — Севастополь…

…Когда Борису было четыре года, родители привезли его в первый раз к родне в наш город. Конечно, от детских впечатлений в памяти мальчика не осталось и следа. Но позже, когда в его сознании прочно поселилась легенда (которая была вообще-то сущей правдой), о том, что его дед по матери, артиллерист поручик Ксаверий Цеханович, являлся участником первой обороны Севастополя, особая, трепетная любовь к настоящему морю, к белокаменным бастионам, которые защищал его кровный предок, окрепла, вызрела и осталась спутницей Лавренева на всю жизнь.

А жизнь этого человека сегодня, с высоты десятилетий, кажется эдаким баркасом молодой революции под вечно наполненным "тревожным ветром" (любимейшая метафора Б. Лавренева. — Авт.) алым парусом. И ее хватило бы с лихвой в качестве живописного фантастического фрагмента для "оживляжа" доброго десятка благополучных скучных судеб его современников. "Поистине, судьба и характер — это разные названия одного и того же понятия", — так однажды выразился апологет мирового романтизма в литературе Ф. Новалис.

Обратимся же к фактам. О служении морю Лавренев мечтал с детства. Выдается оказия — и он сбегает из родительского дома, два месяца "салажит" на турецком "торгаше", пока в одном из итальянских портов его не сняли на берег карабинеры по заявленной ориентировке российского посла.

В 1915 г. он успешно поступает на юрфак Московского университета. А затем разразилась Первая мировая война, и Боря Сергеев добровольцем уходит на фронт старшим фейерверкером 6-го Кавказского мортирного дивизиона, т.е. следует по стопам деда-артиллериста, хотя всегда мечтал о морском кадетском корпусе, куда, увы, не попал по зрению.

Далее ратная судьба выдает ему "черную метку" — юноша попадает в газовую атаку. Лечится от отравления ипритом в Евпатории. Здесь рождается его прелестнейший рассказ "Марина".

Весной 1916 г., убедившись в антигуманных целях Первой мировой, Лавренев пишет откровенно пацифистский рассказ "Гала-Петер". Главный стержень этой вещи: молчание пушек — дороже золота. Его тут же запрещает цензура, наряд полиции арестовывает молодого задиру, и он попадает в "альма-матер" будущих советских штрафбатов — штрафбатарею, имеющую на вооружении тяжелые морские пушки Кане. Жилка мятежных стрелецких полковников (были и такие среди его предков) давала о себе знать.

А дальше грянула революция, которую проштрафившийся офицер принимает с восторгом. После ранения он уже в стане "красных" попадает в Киев, затем — в Москву. Участвует в ликвидации банды атамана Зеленого, доблестно командует бронепоездом N 6, освобождавшим Крым, экипаж которого состоял из революционных матросов.

А затем по партийной разнарядке Лавренев едет в Туркестан. Здесь он сотрудничает с несколькими большевистскими печатными изданиями, некоторое время даже выполняет обязанности военного коменданта Ташкента, служит в штабе Туркестанского фронта…

О ДВУХ "СКЕЛЕТАХ В ШКАФУ"

Тут следует чуть притабанить. Когда знакомимся с аннотациями к книгам Лавренева, когда приходится читать некоторые литературоведческие изыскания по поводу творчества писателей-маринистов В. Пикуля, Л. Соболева, В. Конецкого, А. Новикова-Прибоя и, конечно, Б. Лавренева, то поражает некая, так сказать, штилевая полоса прибоя, в котором благополучно дрейфует жизненный "баркас" Лавренева. На фоне вначале "детских игрушек" — романтического побега из дома, а затем уже вполне серьезных деяний — ликвидации банды атамана Зеленого, последствий памятной газовой атаки — творческая биография Бориса Андреевича кажется безупречной, как личная жизнь Штирлица. Ни тебе тюрем, ни "ежовых" рукавиц, ни фигурирования в знаковых постановлениях относительно "инженеров человеческих душ" ЦК ВКП(б), ни шельмования на писательских съездах. Даже подписываться под обличающими писателей-уклонистов письмами в ЦК ему не предлагали. Чист — яко голубиная шейка…

А ведь это не так. Стоит упомянуть по крайней мере о двух событиях в его жизни, почему-то отсутствующих в исследовательских материалах. В предпоследний день 1925 года он был первым из друзей певца "ситцевой России", который в гостинице "Англетер" гневно остановил управляющего отелем, пытавшегося выкинуть тело повешенного Есенина в коридор.

— Я не потерплю мертвецов в своей гостинице! — орал в верноподданническом раже совслужащий.

Лавренев на это трагическое событие отозвался статьей "Казненный дегенератами", в которой яростно отрицал тот факт, что С. Есенин был вождем российских фанатиков имажинизма, по его словам, "школы, родившейся на пороге лупанария и кабака". М. Горький посчитал, что статья Лавренева — это не оценка трагического явления, а "крик боли". А вот видный функционер Пролеткино имажинист А. Мариенгоф пошел дальше: он потребовал от правления Российской ассоциации пролетарских писателей исключить "зарвавшегося клеветника" Лавренева из списков членов РАПП. Что, однако, не было сделано.

И другой факт. В одной из среднеазиатских газет Б. Лавренев в середине 20-х годов прошлого века публикует статью, в которой открыто называет нескольких штабистов Туркестанского фронта партийными приспособленцами. Реакции никакой не последовало, и писатель демонстративно объявляет себя вне членства в ВКП(б). Поступок, согласимся, по тому времени поистине бесшабашный, а вернее, чреватый обструкцией. Кстати, сведений о том, восстановлен ли был впоследствии Борис Лавренев в партии, нет никаких…

"СИНЕ-БЕЛАЯ" ХАРИЗМА СЛАВГРАДА

…В Севастополь, будучи уже зрелым человеком, Лавренев, начиная с 1924 г., наезжал через каждое десятилетие, вплоть до 1955 г. Впервые он опробовал себя на "оселке Тавриды", будучи в командировке в Балаклаве в 1924 г. Здесь он создал повесть "Таласса", сквозь абзацы которой явно просвечиваются абрисы улочек черноморского гнезда листригонов, а каждая строчка полна соленого, пряного ветра, вдыхаемого уютной горловиной Балаклавы…

В июле 1934 г. в газете "Маяк Коммуны" публикуется краткое сообщение о том, что писатель Лавренев находится в Севастополе. Здесь он пишет две повести — "Стратегическая ошибка" и "Обыкновенное дело".

Но в целом Севастополь легко угадывается в его романе "Синее и белое", написанном в 1932-1933 годах. Глеб Алябьев, корабельный гардемарин, перед Первой мировой войной попадает в Севастополь, где на ул. Суворовской его давно ждут. На следующий день он выстраивает свой маршрут "от угрюмой лютеранской церкви до веселого, как коттедж, костела, в другом конце, где беспечно фланирует весь город".

А ведь это ул. Суворова, по отлогой ленте которой герой повести спускается на площадь Новосильского (ныне Ушакова)…

Через каждые пять-семь страниц повести мы попадаем под очарование впечатлений молодого гардемарина от "единственного, неповторимого" Севастополя. И постоянная доминанта лавреневских метафор такова: "Синее небо, синее море… Белый камень домов, синие, густые тени от них. Белые кителя, белая кость… На мостиках синяя роба машинных команд… И над всем этим — штандарт доблести, белое полотнище, рассекаемое косым синим крестом…"

И все это опять же о нем, о нашем Славграде…

Но вот горестным громом по сердцу каждого гражданина советской страны прокатываются первые взрывы фашистских мин, снарядов и бомб на пограничных рубежах Отечества — в Бресте, Севастополе… И Лавренев — в гуще событий. Он постоянно — как корреспондент центральных газет — на передовой. И опять его неизменно тянет к морю. Вскоре он создает целый "Севастопольский цикл" очерков и рассказов. Наш несгибаемый город все больше и больше очаровывает писателя и публициста. В суровое лето 1942 г. Лавренев, проживая в бытовых казематах на КП командующего СОР и ЧФ на Телефонной пристани, отправляет в Москву горячие — с пылу, с жару — репортажи о доблести защитников нашего города и параллельно в заветную синюю тетрадь заносит фрагменты будущей героической драмы о сражающемся Севастополе.

Он был отозван в Москву, как говорится, с поля боя, в предпоследнем "эшелоне" — в два часа ночи 27 июня 1942 г. на лидере "Ташкент", который с поврежденным корпусом добрался-таки до Новороссийска. И в 1943 г. Лавренев сдает в печать свою знаменитую драму "Песнь о черноморцах". Она ставилась до и после конца войны на сценах десятков советских театров. И ее патриотический запал — пример защитников 35-й батареи — тоже служил оружием для Солдат Победы…

Что немаловажно, долгие годы — и по сей день! — севастопольский цикл очерков Лавренева является достоверным источником сведений о наших героях-черноморцах, с которыми лично общался и о которых честно писал этот человек. Не в пример, кстати, некоторым своим "сокоечникам" по перу…

Уже в 1948 году на иных столичных кухнях втихую и с оглядкой на форточку велись разговоры о том, что вообще-то подвига 28 панфиловцев под Москвой на самом деле… вовсе не было. Как и знаменитых слов политрука Клочкова. И все это, мол, выдумал военный корреспондент "Красной звезды" Александр Кривицкий…

Сегодня об этом одиозном "соцзаказе" начальника Совинформбюро в годы войны А.С. Щербакова на штучный показательный подвиг слегка деликатно, но уже как о доказанном факте, стали писать центральные газеты России, без оглядки, кстати, на серые окна грозного учреждения на Лубянской площади…

10 мая 1944 года в газете "Известия" гвоздевым материалом стал очерк Б. Лавренева "Город русской славы" с набатным подтекстом: "Севастополь — снова наш!"

…Лавренев часто после войны посещает любимый город-герой. 15 апреля 1955 г. во "Флаге Родины" печатается его обращение к морякам-черноморцам и всем севастопольцам с призывом вспомнить забытые боевые эпизоды 250-дневной обороны. Он задумывает новый героический роман о "спартанцах" Севастополя. В ноябре 1958 г. вещь эта почти уже готова. Но проходит совсем немного времени, и Борис Лавренев уже не в силах отпечатать даже одно предложение на машинке — "угол заката" его здоровья, на профессиональном языке моряков, увы, зашкалил за предельную планку.

ВЫШЕЛ И ДОКАЗАЛ!

…Право слово, по живописной манере, как говорим мы, журналисты, подачи фактажа, по виртуозности технологии создания лавреневских метафорических конструкций, по острому, едкому публицистическому накалу рядом с ним можно сегодня поставить лишь две-три фигуры среди русских советских писателей-романтиков первых двух третей ХХ века. Кто-то по мастерству ниже его, их большинство, а кто-то масштабнее, колоритнее, выходит, выше — те же Михаил Шолохов, Алексей Толстой…

Какую же загадочную тайну наполнять пряным романтическим зюйдом абсолютно все свои произведения унес с собой этот замечательный представитель писательского цеха советского Серебряного века? Какую-то — несомненно. Сие требует особого исследования. Как нам предстоит еще докапываться до секретов красок Рубенса, Саврасова, Левитана, пропорций составляющих лака Страдивари, неведомых ингредиентов "греческого огня". Хотя все это — дело времени. Ведь удосужился же Юрий Кнорозов расшифровать иероглифы майя, а Михайло Ломоносов — выстроить поэтапно технологию изготовления греческой мозаики…

…Истинным театралам, наверное, известно, что над сценой в театре Евгения Вахтангова долгие годы висело такое его изречение: "Выходи и доказывай!" Борис Лавренев "вышел" к массовому нашему читателю около 90 лет назад и блистательно доказал, что его литературные персонажи живут своей, полной мятежного ветра в парусах, и с девизом "Вперед!" жизнью. Причем в том месте народной памяти, по крайней мере, трех поколений, чьи азимут и дальность не остались в точке координат, соответствующих "географическим" реалиям ХХ века. Они продолжают и сейчас, в XXI веке, будоражить воображение нетерпеливого и взыскательного читателя.

И все же повторимся: каково место Бориса Лавренева в ряду признанных, национально "оприходованных" мэтров отечественной литературы — единственных и неповторимых? Правдивый вердикт вынесет, пожалуй, только Его величество Время, может статься, к 150-летию со дня рождения Бориса Андреевича.

А мудрость древних (чей век был значительно короче нашего, а потому они спешили глубже вникать в суть вещей) для оценки таких самородков, как Борис Лавренев, нашла блистательную формулу: "Non multa, sed multum.

То есть он сумел сотворить "не многое, но много", как некогда изрек в своих "Письмах" великий римлянин Плиний-младший.

Другие статьи этого номера