Магия «Анны всея Руси»

Басенные постановки

Завтра «округляется» памятная дата: 130 лет со дня рождения великой русской поэтессы, самой узнаваемой представительницы женского крыла акмеистов российского серебряного века Анны Андреевны Ахматовой. О ее трагической, непростой судьбе, о замечательных поэтических шедеврах у нас в стране напечатано несметное количество биографических книг, специальных исследований, газетно-журнальных выступлений, созданы десятки циклов телерадиопередач. Одних только литературоведческих докторских диссертаций об ипостасях ее творчества—около десяти…
Задача данной работы—лишь слегка приоткрыть для неискушенного читателя таинственно мерцающий мир властительницы дум серебряного века «Анны вся Руси», как ее называла Марина Цветаева. При этом отдавая должное ее поистине небесному дару видеть все в зазеркальном фокусе, харизматически воспринимая сквозь некий магический, небесный кристалл события, явления, деяния и чувства людские, выплавляя их в тигле пророческих элегических откровений.

 

«Я знаю, где живет вода…»

Для начала—астрологический срез понимания направления вектора поведенческой «параболы» всех исторических лиц, родившихся 11 июня (старый стиль.—Авт.). Это число олицетворяет человека, который обладает редчайшей проницательностью и великолепной интуицией. Носителям его свойствен талант видеть и расшифровывать то, что неведомо другим, вызывая потрясающий общественный резонанс. Корни успеха такой личности—в глубоком понимании эмоциональной природы человека и осознании собственной неординарности…
…1898 год. Анечка Горенко вместе с мамой, сестрами и братьями вот уже второе лето живет в Севастополе, на даче негоцианта Тура «Отрада», которая тогда находилась между бухтой Стрелецкой и нынешней улицей Вакуленчука. В городе морской славы у Ани многочисленные родные: дед, боевой флотский офицер Антон Андреевич, тетки. И жизнь «последней херсонесидки», как себя в детстве называла будущая гениальная русская поэтесса Анна Ахматова, текла по двум водоразделам: это, конечно же, божественно-древний и таинственный Херсонес и загадочная Балаклава, где в домике, примыкающем к гостинице «Россия», проживала двоюродная тетка по отцу греческих кровей.
Это она впервые приобщила Анечку к таинственному миру потомков листригонов в Балаклаве: вместе они побывали во всех закуточках Свято-Георгиевского монастыря, облазили седые, изъязвлённые временем генуэзские башни Чембало…
Аня часто приезжала к этой чернявой горластой тетке и гостила уже целыми сутками. На горе, что близ монастыря, тетя на лето снимала хибарку, рядом с которой тогда с семьей проживал и творил на пленэре знаменитый художник Василий Верещагин. Аня, конечно, не знала и не ведала ничего этого, лишь спустя годы старенькая тетушка ей напомнит о мальчике, оказывается, сыне великого живописца, с которым она, босоногая, бегала с кувшином к ручью за водой…
«Некрещеный языческий край» магически очаровывал девочку. О тех давних впечатлениях гомеровской Балаклавы она ностальгически вспомнит, слагая такое стихотворение:
Я с рыбаками дружбу водила,
Под опрокинутой лодкой часто
Во время ливня с ними сидела,
Про море слушала, запоминала,
И очень ко мне рыбаки привыкли…
…Однажды уже загоревшая до цвета бухарского абрикоса девчонка после купания у скалы Барашек забежала с малолетками балаклавского рыбака Георгия Кукули в гости в их дом. Жилище дяди Жоры располагалось на западном берегу этого славного городка—прототипа гриновских феерических фантазий, неподалеку от купален. Обедали прямо во дворе за широким дощатым столом. Юная гостья с удовольствием «приложилась» к пите—слоеному пирогу, без которого у греков обед не обед…
…Георгий, осушив кринку кваса, досадливо вздохнул и посетовал своей жене на невезуху: «Представляешь, опять незадача. Второй по счету колодец в низине роем—все бестолку. И где, к черту лысому, эта вода хоронится?!»
Что подвигло юную пацанку вмешаться в разговор взрослых—загадка. Однако она, деликатно тронув хозяина за рукав тельника, вдруг выпалила: «А я, дядя Жора, знаю, где живет вода. Только громко о ней говорить не надо, она ласковое слово любит…»
Супруги Кукули удивленно уставились на городскую бойкую советчицу:
—И где же?
—А вот там, за правым холмом, я покажу.
И спустя полчаса ткнула кизиловой лозинкой в «укромное» место…
И действительно именно там вообще-то всегда удачливого ловца кефали Георгия Кукули ожидала «нечаянная радость»: он наконец «надыбал» колодец с изумрудно чистым притоком воды…
…Свой «фокус» Аня Горенко без осечки продемонстрировала и еще двум рыбакам—слухом земля полнится. Один из них, одарив ее большущим вишневым гранатом, спросил: «И кто же тебя этому учил?»
Девочка пожала плечами и сказала: «Мне показывают…»

Ее шестое чувство

…Вообще-то с самого раннего детства Анечка Горенко не уставала изумлять родных. Например, ее младшая сестренка Рика, которая жила у тети, тяжело заболела и скоропостижно скончалась. От всех детей в семье это скрывалось. Однако Аня каким-то совершенно невероятным образом почувствовала утрату сестры и как-то перед сном справилась у матери: «Ты мне ничего не хочешь сказать? Я знаю, Рика уже на небке…»
Многие современники Анны Андреевны Ахматовой совершенно не зря удивлялись ее загадочному дару вестницы: что-то четко предсказывать, вводить порой друзей, знакомых и родных буквально в шок, озадачивая своими совершенно фантастическими способностями к экстрасенсорике, хотя тогда, в первой половине ХХ века, это мудреное слово не звучало в обиходе так, как сейчас.
Она с рождения жила в особом, ею на свой лад обустроенном гематрическом мире букв и цифр, примет, верований и сакральных подсказок. Как-то, прохаживаясь с няней в царскосельском Екатерининском саду, любуясь его «сырым великолепием», девочка нашла в западном углу «Кухни-руины» золотую булавку в виде лиры.
Ее мама, Инна Эразмовна, так и не смогла разубедить своего третьего по счету ребенка в том, что эта находка—вовсе не личная вещь юного, в будущем обожаемого Анной Александра Сергеевича Пушкина, якобы обронившего тут, тоже когда-то гуляя, эту булавку…
А в Херсонесе в 1897 году зоркие глазенки «дикой девчонки» «нащупали» в отвале земли мраморный венчик креста придомового святилища древних херсонеситов с усеченной греческой надписью. Аню одели, вплели в косу белый бант, обули и повели в музей с тем, чтобы она лично отдала находку дяде Карлу. Когда директор музея Косцюшко-Валюжинич, поблагодарив ее, хотел отечески погладить по головке, она отстранилась и тихо сказала: «Там написано, чтобы я шла своей тропой»…
Удивлению взрослых не было предела: Аня, конечно же, не знала древнегреческого языка, а туманное «своей тропой» ни о чем не говорило. Однако слово «дромос», то есть путь, там вообще-то читалось…
А она действительно по жизни, полной тернистых дорог, страдания и опасно звучащих медных труб, шла и шла своим путем до последнего смертного часа с гордо поднятой головой «ассирийской царицы»…
Так некогда ее назвал первый муж, эпатажный космополит, поэт Николай Гумилев, которому она себя по-королевски лишь позволяла любить, ничего не обещая взамен… Это о нем, наверное, она как-то написала:
Мой муж—палач,
А дом его—тюрьма…
Биографы Анны Андреевны приводят в своих работах о ее жизни и творчестве десятки поистине загадочных случаев, которые предметно свидетельствуют о том, что ей на роду было написано всегда поражать окружающих своим «колдовским даром». Ахматова искренне считала, что, плененная с самого детства античным Херсонесом, она просто обречена жить его свободолюбивым духом, по его сакральным законам, заранее скорбно смиряясь с тем, что:
Будет камень вместо хлеба
Мне наградой злой.
Надо мною только небо,
А со мною голос твой…
Любимого мужчины? Нет конечно же, следует брать выше…
…С точки зрения нумерологии, веховые даты биографии Анны Ахматовой прямо-таки кричат об особой, с трагической горчинкой миссии этой женщины на нашей земле. Год ее рождения—1889-й, год ухода в мир иной—1966-й. Годы-перевертыши, с новым значением, читаемым наоборот, что суть большая редкость и символ избранности. То же самое и в обратке ее имени…
Самым страшным человеком в ее жизни был Иосиф Сталин. Так она и умирает в один день и месяц вместе с ним, с разницей в сакральные 13 лет, поистине «прахом прах поправ». И последнее. Прочтите первые четыре буквы ее истинной, родовой фамилии—ГОРЕнко. Горькое и грустное предначертание… Не так ли?
Так что, право слово, не зря Николай Гумилев до самой его расстрельной черты мистически побаивался своей супруги с профилем античной камеи и с «особым» даром:
Из логова змиева, из города Киева
Я взял не жену, а колдунью…

«Сейчас встречу Маяковского…»

Буквально наугад выберем некоторые, сакрального свойства, малообъяснимые случаи с точки зрения ортодоксальной науки из ее жизни. В Париже она как-то накоротке была знакома со знаменитым художником Амадео Модильяни. Был ли он в интимном плане ее «кареглазым королем» (а мужчин по жизни она меняла, как излюбленные ею китайские пижамы), сие неизвестно, хотя и существует несколько его полотен, где изображена в различных «нюшных» позах несравненная и гордая гитана российского Парнаса.
Однажды утром она разбудила его, сильно накачанного с ночи гашишем, со словами «Амидо, проснись же!» и пересказала ему его же жуткое сновидение, в котором он сначала рисовал людей с изуродованными лицами, а потом они с феерической быстротой оживали, вгоняя в душу художника поистине пещерный страх…
Дочь «отца Бармалея» Лидия Чуковская свидетельствует: «Почти всегда с неимоверной точностью от Анны Андреевны вдруг раздавался звонок именно тогда, когда я намеревалась с ней пообщаться…»
А вот интересное наблюдение Надежды Яковлевны, жены поэта Осипа Мандельштама: «Такое случалось не единожды. Сидим как-то ненастным днем с Аней, пьем чай с ее любимым кизиловым вареньем. Выдается короткая минутка, мы молчим, глядя на потоки воды за окном. Я вдруг осознаю: «Ося ушел и забыл свой зонтик, а на улице такой шпарит дождяра!» Тут Анечка поворачивается ко мне и говорит: «Ты же знаешь, что он допоздна засиживается в своей библиотеке. Пересидит и этот проклятущий ливень…» Я только покачала головой и сказала: «Анька, ты меня порой просто пугаешь…»
В одном из интервью Ахматова вспоминала: «Осень 1924 года. Иду по набережной Фонтанки. И вдруг ловлю себя на мысли: «Сейчас встречу Маяковского». Володя, кстати, как мне было известно, находился тогда в Москве. И что же? Вот он, рванув шарф на шее, улыбаясь, устремляется мне навстречу, вынырнув внезапно из арки…»
Как-то на поэтическом собирушнике в Москве поэт Алексей Слуцкий, дискутируя относительно обстоятельств следствия по расстрельному делу мужа Марины Цветаевой, Сергея Эфрона, замешкался, припоминая (он проходил свидетелем.—Авт.) фамилию следователя: «Этот, как его…» Анна Андреевна, молчавшая до сих пор, провела пальцами по лбу и меланхолично выдала: «У него такое кричащее имя—Шкурин…»
Все были в шоке: Ахматова никогда с этим следаком не пересекалась и знать его не знала. Тем паче что в советскую печать об аресте Сергея Эфрона 10 октября 1939 года ничего не просочилось…

Ее последнее жилище…

…Всю жизнь Анну Андреевну сопровождали метки-знаки. В далекой юности, когда они с Николаем Гумилевым наконец решили пожениться, случай вывел их на пляж в Евпатории. Они, взявшись за руки, уже было добежали до края песчаной косы, как вдруг натолкнулись на тушки двух мертвых дельфинов. Анна побледнела, сердце ее дико заколотилось. Она резко выдернула руку из ладони своего суженого и сказала: «Пока я не готова стать твоей женой. Знак нам дали…» И два поэта остались на долгое время «заклятыми друзьями»…
Какое же количество таких же «знаков-предзнаменований» можно отыскать в ахматовском обширном поэтическом наследии! Вот, к примеру, ее «Молитва», датируемая 1915 годом.
Дай мне горькие годы недуга,
Задыханья, бессонницу, жар.
Отыми и ребенка, и друга,
И таинственный песенный дар.
А ведь заглянула прямиком в свою жизнь на полстолетия вперед…
…В уже такие далекие 60-е после каникул в нашу казанскую университетскую общагу студент из Москвы привез «самиздатскую» свежатинку—сборник стихов Анны Ахматовой. О таком писал как-то Андрей Вознесенский:
Вам букинисты объяснят,
Что черный том ее агатовый
Куда дороже, чем агат…
Это была тонкая тетрадка в картонной обложке с листами, связанными сутажной шелковой нитью. Типичная российская «фанатская» копия, скорее всего, вашингтонского «самиздатского» оригинала 1964 года. Я внимательно, помнится, быстро-быстро пробежался по ахматовским названиям ее стихов—все они были известны. Однако одно четверостишие показалось незнакомым и неозаглавленным. На всякий случай я переписал его в записную книжку. Вот оно, датируемое 1920 годом:
В тусклом домишке—в тесной клетушке,
На кирпичной, трухлявой свае
Всё такой же, но верно—старушкой
Повстречаюсь, родимые, с вами…
Это она о ком? О них, о рано ушедших по злой воле рока мужьях, о многих умерших родных, о сыне, чьи аресты и ссылки станут такими привычными…
А ведь своего дома как любимого очага Анна Андреевна действительно так и не обрела до самой кончины. Ее очередной муж, историк искусства Н.Н. Пунин, 10 августа 1922 года получил наконец квартиру в южном садовом флигеле знаменитого Фонтанного дома в Петрограде. И что же?
От тебя я сердце скрыла,
Словно бросила в Неву,
Приручённой и бескрылой
Я в доме твоем живу…
…Только на закате своей жизни «Анна всея Руси» заимела коммунальный «угол». Стараниями писательской братии по линии ленинградского Литфонда ей наконец выделили видавший виды домик в поселке Комарово, который она презрительно называла «будкой».
В убогой комнатенке почти половину жилплощади занимал лежак с матрасом, а функцию одной ножки выполняли три красных, явно «траченых жизнью» стрелиновских кирпича. Стол был сколочен из бывшей нещадно «обветренной» временем двери. На стене висели рисунок Модильяни и икона, подаренная некогда Гумилевым.
Вспомним:
В тусклом домишке, в тесной клетушке
На кирпичной, трухлявой свае…
Согласимся, эта женщина поистине обладала даром видеть многое: и по периметру вытянутой руки, и на большом расстоянии. И, предчувствуя свой безотрадный конец, она то «самиздатское» стихотворение спустя годы как бы завершила такой вот пронзительной строкой-инсайтом:
Из-под каких развалок говорю,
Из-под какого я кричу развала…
…Спустя неделю после похорон нашей великой поэтессы друзья заметят, что гумилевская икона, висевшая на стене, упала на шифоньерку, прямиком на томик стихов «Шатер»—севастопольское детище ее первого супруга…
…Эта женщина больна,
Эта женщина одна,
Муж в могиле, сын в тюрьме,
Помолитесь обо мне…
…130 лет назад своим рождением осчастливила Одессу—город-загадку такая же загадочная, необыкновенная женщина. Имя ее—Анна Андреевна Ахматова.
Помолимся же в память о ней…

 

Леонид СОМОВ.

 

P.S. Любимейшим чадом Анны Ахматовой была ее поэма-триптих «Без имени героя», созданная в течение двух десятков лет. Она называла сие произведение «сбывшейся мечтой символистов». Так вот, существует мнение, что эта ее вещь—конспирологическая «подсказка», ориентировавшая россиян на все знаковые события нашей страны в ХХ и ХХI веках. Как предполагает маргинальный московский писатель Д. Быков, «ее (поэму.—Авт.) читать следует под определенным углом зрения, поднеся к зеркалу».
Так ли это? Вопрос. Однако известно предсмертное ахматовское признание относительно «второго дна» ее последней поэмы, излюбленного объекта «самиздата»: «Я применила симпатические чернила—пишу зеркальным письмом»…
Выходит, главная тайна «Анны всея Руси» еще ждет своих шампольонов…

Другие статьи этого номера