АНТИСЕМИТ

Усилена административная  ответственность за нарушение требований пожарной безопасности

Начиная данный рассказ, являющийся, как и многие другие, чисто автобиографическим, должен пояснить возникновение столь необычного заголовка, каким является «Антисемит». Опус ведь этот автобиографичен. Вдруг кому-то взбредет в голову навесить на меня не свойственные мне качества
и грехи. А я по натуре своей весьма толерантен в том, что касается нацвопроса. В те времена, о коих пойдет речь, я, признаюсь, вряд ли мог правильно определить разницу между понятиями «семит» и «антисемит». И то благо, что вразумили там, где надо, как будет видно из повествования. Итак, к делу.

 

Окончив среднюю и высшую военную школы, давшие Сережке необходимые знания, отправился он служить на корабли морской пограничной охраны в Балаклаву, являвшуюся одним из небольших южных городков необъятной в ту эпоху Страны Советов, усеченной и поделенной позже между местными царьками, по-разному называвшимися, но не менее от этого амбициозными. История, к сожалению, мало чему научила населявшие страну многочисленные народы и народности, за исключением очень немногих, среди которых можно упомянуть и тех самых семитов, о которых не по заслугам, а большей частью—и по заслугам, по признанию их ума и традиций, слагали и слагают массу всяческих анекдотов.
Не для смеха будь сказано, некоторые из тех самых семитов служили на наших кораблях, в том числе на командных должностях, и очень даже неплохо служили. И, бывало, рассказывали на общих офицерских тусовках те самые анекдоты.
Имел неосторожность рассказать один из таких анекдотов и Сережка в обществе членов литературного кружка, действовавшего при библиотеке части под руководством её заведующей (из числа жен офицерского состава) Ольги Борисовны. Конечно, надо уметь правильно выбирать место и время для шуток. Но Сережка был еще молодым и неопытным и не все обстоятельства правильно оценил и учел.
Все, кто ходил на собрания кружка, испытывали совершенно естественную симпатию к приятной во всех отношениях женщине. Сережка не был исключением в силу ряда сопутствующих тому факторов: был в то время холост, молод, здоров и подолгу пребывал в море в отрыве не только от женского, но и вообще от какого-либо общества, кроме корабельного экипажа.
Кружок тот посещал в свободное от службы время довольно развитый в интеллектуальном плане матрос из хозяйственной роты дивизиона, имевший, очевидно, намерение добиться благосклонного внимания со стороны Ольги Борисовны. Почувствовав, что не выдержит конкуренции в ответной симпатии, он воспылал нешуточной ревностью к Сережке. Зная, что вступить в открытую борьбу с офицером ему особая перспектива не светит (дуэли в советское время были в армии запрещены, да и в другие времена офицер никогда не снизошел бы до подобных разборок с нижними чинами), матрос решил действовать испытанным и успешно апробированным в известные периоды немалым числом наших соотечественников методом стукачества. Пошел и доложил начальству, что такой-то (имярек) позволяет себе травить анекдоты антисемитского содержания.
Сережку вызвали на ковер в присутственное место политотдела и, соответственно имевшимся установкам, промыли мозги. Не так, чтобы здорово, а больше для порядка, ничего, даже привкуса антисемитского, в действиях его не обнаружив. Сережка еще кстати ввернул ссылку на танкового генерала П. Рыбалко, антисемитом не считавшегося и получившего после войны звание маршала. Он слыл любителем рассказывать анекдоты о евреях, над которыми смеялся даже сам Сталин.
Предупредив на всякий случай о недопустимости проявления в будущем политической близорукости в отношении национальной политики партии, с ковра политотдела Сережку с богом отпустили.
Это что касается заголовка, но, перефразируем, «песня вовсе не о том, а о любви».
Как-то летом в плановом порядке выволокли Сережкин корабль на стенку, правильнее сказать, на слип соседнего судоремонтного завода, для кое-каких работ. Надо было очистить днище от обрастания, произвести замену главных двигателей, центровку гребных валов и сделать что-то еще по мелочи. Две недели на берегу, без выходов в море—гуляй не хочу. Делать в городке особенно было нечего, но все-таки в свободные от дежурств вечера можно пошляться по улицам, сходить в кинотеатр, посидеть в ресторане, съездить куда-нибудь. А тут еще, гастролируя на югах, приехала певица Эльмира Уразбаева и давала концерт в Доме офицеров. Грех было не пойти—не каждый день приезжают артисты из столицы, пусть даже и узбекской.
Надел Сережка новый костюм цвета морской волны, мастерски сшитый знакомым евреем Яшей, присланные родителями чешские туфли в сеточку, надушился модным тогда «Шипром» и взглянул на себя в зеркало. Такой денди с иголочки и начесом шевелюры—не то что в фуражке и поднадоевшей форменной тужурке с неумело отглаженными бортами! В таком прикиде и военный комендант не придерется. Сунул на всякий случай пару плиток шоколада в карман. Катерникам и подводникам выдавали шоколад в пайках. Насладившись им вдоволь, его уже не ели, а брали для угощения девчонок. Зато на танцплощадках и в других местах активного отдыха конкурентов у этих категорий моряков не было. Как правило, это сходило им с рук, но иногда оканчивалось жесткими разборками. Тут уж не до толерантности—национальной принадлежности не разбирали. Молдаванин ты, русский или еврей—били, как говорится, не по паспорту. Чтобы не попасть при этом в комендатуру, гражданский костюм был как нельзя кстати.
Будучи к тому времени уже достаточно бывалым моряком, Сережка, выйдя на улицу, первым делом определился с погодой. Все было бы ничего, но северо-западный ветерок тащил с собой какие-то отливавшие темно-серым облака, грозившие преобразоваться в дождевые тучи. Руководствуясь известным правилом, что береженого и бог бережет, Сережка вернулся в квартиру и взял на всякий случай свернутую в небольшой рулон и закрепленную ремнями офицерскую плащ-палатку. Повесив ее, как сумку, на плечо, зашагал к Дому офицеров. Завидев у входа военного коменданта с нарядом патруля, издевательски ему поклонился, помахав рукой у головы, словно у шляпы гражданского шпака прошлых веков.
Усевшись в кресло, Сережка обратил внимание на сидевшую рядом девочку, одетую по тогдашней моде в блузочку из совершенно прозрачной ткани, позволявшей различить под ней не только кружева и застежки бюстгальтера, но и все имевшиеся на теле родинки и даже веснушки. Была она совсем молоденькой, маленькой такой и миленькой, чем-то средним между девочкой и девушкой, примерно той, которую Владимир Набоков назвал бы «нимфетка». На концерт она пришла одна, судя по тому, что рядом с ней, с другой стороны, сидел будто бы проглотивший длинную линейку пожилой человек (скорее всего, ветеран строя) в сопровождении дамы в возрасте, далеко перешагнувшем бальзаковский.
Начался концерт. Уразбаева пела популярные в то время песни, многие—из знакомых всем кинофильмов. Публика принимала узбекскую певицу восторженными аплодисментами. Смотрелась Эльмира замечательно, была она тогда молода, симпатична, имела замечательную фигурку, стройненькие ножки и все такое прочее. Внешний вид и умение непринужденно держать себя на сцене способствовали успеху артистки. Вдохновившись, Сережка невольно посматривал на высунувшуюся в умеренных пределах из-под юбки соседки аппетитную коленочку, обтянутую капроновым чулочком. Еще более вдохновившись, в антракте протянул девочке, похожей на девушку, шоколадку и пошел покурить на улицу.
Пока шло первое отделение концерта, погода успела основательно подпортиться. Небо заволокли тяжелые тучи, готовые в любой момент вылить на землю накопленную в них воду.
Во втором отделении концерта Сережка без всякой задней мысли скормил девочке и вторую шоколадку—не нести же ее домой, еще растает в кармане.
На выходе под крышей парадного толклась толпа народа, пережидая обрушившуюся с неба лавину дождя. Судя по пузырям в образовавшихся лужах, ливень не обещал быть слишком кратковременным. Оценив обстановку в небесах как бесперспективную, Сережка стал разматывать свою плащ-палатку и тут заметил в сторонке свою соседку по креслу в зале. Она переминалась с ноги на ногу—то ли прохладно стало в тонкой одежонке, то ли туфельки пальчики ног стиснули, то ли не удосужилась забежать куда надо перед выходом. Подошел к ней, как к старой знакомой.
—Вот бес попутал, даже зонтик не взяла, растяпа. Хоть снимай туфли и беги босиком,—посетовала девушка.
—Снимай тогда уж и чулки,—шутливым тоном брякнул Сережка, сразу перейдя на «ты», учитывая разницу в возрасте.—Снимай, прикрою,—добавил без обиняков, зная уже по опыту, на чем и где крепятся эти предметы женского туалета. Для верности распахнул во всю ширь плащ-палатку на манер плаща тореадора перед быком.
—Да нет, я уж так добегу,—засмущалась девушка.
—Как же ты добежишь под проливным ливнем в этакой одежонке? Простудишься. Далеко тебе бежать-то?
—Порядочно. Мне на улицу… (название Сережке было незнакомо, но было ясно, что речь шла об окраине).
—Ну тогда ныряй под плащ-палатку, побежим вместе, мне на Новикова, это по пути. Может, и дождь кончится.
—Ой, спасибо вам,—доверчиво откликнулась девушка и впорхнула под полу плаща.
Побежали. Потом, запыхавшись, пошли шагом. Дождь хлестал беспрерывно, обильно поливая улицу и редких прохожих водой. Во вспыхивавшем сполохами небе с северо-запада двигалась нескончаемая, почти черная туча, уходившая своим крылом в сторону моря.
У Сережки промокли туфли, мокрые брюки, словно водолазные штаны на глубине, облепили ноги. Не лучше обстояло дело и у девушки. Сережка шел рядом с нею, не без приятности притянув ее слегка за плечики рукой, удерживавшей край плащ-палатки, в принципе, рассчитанной на одного человека и едва укрывавшей хоть сверху двоих. А что еще ему оставалось делать? Кто-нибудь посмел бы бросить попутчицу под дождем посреди улицы? Сережка облил бы такого невежу всем своим презрением. Мужчина должен проводить женщину туда, куда обещал, особенно, если дело происходит ночью.
Вообще, когда Сережке выпадало идти рядом с женщиной, он не чувствовал себя, как герой одного из чеховских рассказов, крючком, на который повесили большую, тяжелую шубу. Отнюдь. Так и в тот раз—он шел с девушкой бок о бок, и ему было приятно, что она прижималась к нему своим хрупким тельцем. А может, это и он ее так прижимал, а она его доверчиво не отталкивала. От ее темных волос доносился легкий, но какой-то будоражащий обоняние, вкусный запах духов.
Прошли мимо проходной Сережкиной части, перешли по узенькому мостику маленькую речушку в парке. Приняв в себя стекавшую с возвышений воду, она бурлила, словно мощный горный поток, выливаясь уже за пределы своих берегов на газоны парка.
—Может, зайдем в ресторанчик? Он, похоже, еще работает. Выпьем по стаканчику «Кокура»—согреешься,—чувствуя, что девушка начала подрагивать, предложил Сережка.
—Нет, нет, что вы, спасибо, я туда не хожу,—смущенно отказалась она.
—А почему ты на концерте одна была? Тебе сегодня не с кем пойти было или ты всегда одна ходишь?
—А с кем? Маме не до того, сестра в университет уехала. У меня есть подруга, но она часто занята вечерами.
—Подруга или друг?
—Подруга,—смутилась девушка.
—Ну, будет еще и друг. Ты хорошенькая, на тебя обязательно обратят внимание, не горюй.
—Да ну вас!—совсем засмущалась она и на время затихла.
Так, за разговором, дошли они до частных построек почти на окраине городка, где находился ее дом. А перед калиткой—море разливанное: громаднейшая лужа, нахлюпанная дождем. Остановились перед ней в некотором замешательстве. Девушке оставалось только снимать туфли и шлепать по воде в чулках.
Тут в Сережкиной голове молнией пролетела жалостливая мысль. Капроновые чулки еще не были в то время предметом повседневного ширпотреба. Шик их ношения выливался девчонкам из простых семей в немалую копеечку. Неизвестно, могли ли они выдержать форсирование лужи с неисследованным дном без дыр и последующего поднятия петель у не очень дешевых специалистов. Поэтому, недолго думая, Сережка, как заправский гусар, подхватил девушку на руки и решительно ступил в воду.
Ему совсем не было тяжело. Бывают некоторые моменты, когда чувствуешь себя чертовски сильным. Он шел по луже, не задумываясь о ее глубине и камнях на дне. Все одно его туфли в сеточку и концы брюк окончательно намокли. Малышка обхватила его за шею, а он застыл на середине лужи, оцепенев от приятного ощущения руки, скользнувшей по верхнему краю гладенького чулочка на границе с еще более гладенькой ножкой, переходящей в этом месте в бедро.
Видимо, от неожиданности этого ощущения Сережка почувствовал, как резко подскочил в крови адреналин. Поддавшись невольному искушению и пользуясь тем, что находился посередине лужи, он позволил себе чуть поласкать то нежное местечко, куда совсем нечаянно попала его рука. Естественно, допустив такое свинство, он ожидал хорошей затрещины в ухо. Но, вопреки его ожиданиям, крошка нежно чмокнула его в ждущее возмездия ухо и как-то вся обмякла, став неожиданно довольно тяжелой. Потом, будто очнувшись, малютка стала колотить его по спине, словно вьючного осла, и дрыгать ногами. Устав от тяжести висевшего на нем тела, Сережка рад был сбагрить его открывшейся наконец перед ними тверди относительной суши.
—Спокойной ночи,—тихо произнесла она на той стороне водной преграды,—спасибо вам,—и прикоснулась рукой к плечу Сережки, все еще топтавшемуся рядом в грязной воде лужи. В ее голосе явно чувствовалась признательность за его рыцарский поступок, проявленный в тот вечер.
—Ну, будь здорова. Ступай, высушись дома как следует и не поминай лихом.
Проводив девушку взглядом, Сережка по-собачьи встрепенулся всем телом, обтянул себя плотнее плащ-палаткой и, не разбирая луж, побрел в обратную сторону домой.
Больше эту девушку Сережка никогда не провожал, хотя иногда встречал ее возле единственного в городке кинотеатра или возле штаба его части, где она проходила мимо к себе на работу, куда устроилась, бросив школу после восьмого класса.
Само собой разумеется, что отношения их остались вроде как замороженными на уровне знакомства, называемого почему-то шапочным. О совместном форсировании ими водной преграды она никогда не напоминала, но Сережке казалось, что это одноразовое приключение не оставило ее равнодушной, и при случае она не отказалась бы его повторить. Однако случай такой не представился. Несмотря на то, что местность соседствовала с климатической зоной субтропиков, столь обильные ливневые дожди здесь бывали редко, а певица Уразбаева в городок больше не приезжала.
Как-то, следуя к себе домой в парадной форме морского офицера после какого-то торжественного мероприятия в части, Сережка повстречал девушку на дороге.
—Ой, какой вы в этой форме красивый!—не удержалась она от комплимента.
—И ты даже согласилась бы пойти за меня замуж, если бы я до блеска начистил пуговицы?—пошутил Сережка.
—Да ну вас!—смутилась девушка и, легонько стукнув его ладошкой в грудь, побежала дальше. Несомненно, она поняла, что он скоморошничал.
Конечно, для него она была слишком юной и маленькой, хотя ее внешность и непосредственность были ему очень симпатичны. Рядом с нею Сережке самому хотелось стать таким же маленьким и скостить чуток свой возраст. Пытаясь скорректировать свой небольшой рост, она всегда ходила в туфельках на высоких каблучках. Была она очень хорошенькой, с грациозной фигуркой, черноволосой и со смугленьким лицом, очень смахивая на евреечку.
Дал бы Сережка тому в глаз, кто осмелился бы еще хоть раз обвинить его в антисемитизме.
Как ее звали, Сережка не запомнил. Ни о какой любви тут не могло быть и речи. Там, где нет собаки, не может быть и конуры, как говорят в Японии. Отчего же через столько лет эта похожая на девушку девочка продолжает время от времени забрасывать камешки в бездонный колодец Сережкиной памяти? На этот вопрос он и сам вряд ли смог бы ответить…

 

С. СМИРНОВ (Москва).

Другие статьи этого номера